Проклятая попаданка замкнутая петля

Глава 1.

Дорогие читатели, это 2 книга.
Начало романа: Проклятая попаданка серебряной совы
https://litnet.com/shrt/RIeQ

Солнце проникает сквозь сомкнутые веки алым пульсирующим светом.

Тело налито свинцом, каждая мышца ноет, будто после длительной болезни. Где-то на грани сознания теплится надежда: сейчас я почувствую под собой продавленный диван в кабинете прабабки, вдохну пыльный воздух, услышу, как за окном сигналит чья-то машина. Двадцать первый век. Дом. Реальность, из которой меня выдернули так жестоко и так надолго.

Но спиной я ощущаю неровности земли. Травинки щекочут шею. В ноздри бьёт густой, сладкий аромат шиповника, тяжёлый, медовый, с едва уловимой горчинкой.

Резко распахиваю глаза.

Надо мной простирается бескрайнее синее небо. Ни облачка. Только кроны дубов, пронизанные солнечными лучами, раскинулись гигантским зелёным шатром. В ушах нарастает жужжание. Пчёлы. Десятки пчёл деловито снуют над головой, перелетая с цветка на цветок, и их монотонный гул сливается с отдалённым пением птицы.

Я лежу на траве. Неужели вывалилась на задний двор дома прабабки?

Несколько секунд уходит только на то, чтобы принять этот факт. Мои упущенные недели лета. Солнце. Но происходящее настолько не вяжется с последним воспоминанием, что мозг отказывается складывать картину.

В памяти всплывает пристройка библиотеки. Гул высвобождаемой энергии. Лицо Виктора, искажённое отчаянием. Его руки, тянущиеся ко мне сквозь слепящий свет. А потом тьма.

С трудом приподнимаюсь на локтях. Мир опасно покачивается, точно палуба корабля. К горлу подступает свинцовая тошнота, словно я прокатилась на аттракционе с полным желудком. В висках стучит так, будто кто-то забивает гвозди прямо в череп.

Замираю, пережидая приступ головокружения. Руки, упирающиеся в землю, привлекают внимание. Я смотрю на них и не узнаю.

Это не фарфоровые пальцы Алисии, к которым я привыкла за время в теле аристократки, кожа чуть смуглее, пальцы длиннее. На запястье россыпь едва заметных веснушек. Я сгибаю пальцы, сжимаю их в кулак.

Моё тело! Вернулась?

Медленно, цепляясь за ближайший ствол, я поднимаюсь на ноги. Мир снова плывёт. Приходится прижаться лбом к дереву и несколько раз глубоко вдохнуть. Запах дубовой коры, нагретой солнцем, смешивается с ароматом шиповника. Где-то вдалеке слышен плеск воды.

Когда зрение проясняется, я оглядываю себя.

Простое светлое платье. Тонкая ткань, никаких кружев, никакой вышивки. Покрой незнакомый, он не принадлежит ни двадцать первому веку, ни эпохе, в которой я прожила в теле Алисии. Свободный лиф, длинная юбка, узкие рукава. Одежда чужая, но сидит, словно сшита на меня.

Я делаю осторожный шаг. Ноги ватные, непослушные. Каждое движение требует усилий, будто я заново учусь ходить. Второй шаг. Третий. Постепенно тело начинает слушаться, хотя слабость никуда не уходит.

Всё вокруг кажется смутно знакомым.

Посреди аллеи, усыпанной лепестками шиповника, я медленно поворачиваю голову. Вековые дубы. Планировка дорожек, расходящихся от центрального фонтана. Каменная скамья под раскидистым вязом. Я видела это место осенью под низким свинцовым небом с голыми ветками, где гулял только ветер.

Сейчас буйство зелени ослепляет. Кусты усыпаны цветами. В траве мелькают синие колокольчики. На клумбах вдоль аллеи георгины, флоксы и ещё какие-то неизвестные мне цветы, и всё источает такой аромат, что кружится голова.

Я иду по аллее, сама не зная куда. Ноги несут меня мимо работающего фонтана, где журчит вода, переливаясь на солнце, мимо живой изгороди из роз. Этот сад кажется бесконечным, наполненный летней истомой и ленивым жужжанием насекомых.

За поворотом появляется беседка. Она белая, увитая плющом, с резными деревянными колоннами. Внутри стол, на котором установлен серебряный чайник, расставлены несколько фарфоровых чашек, и придавленная пресс-папье стопка бумаг.

Ноги дрожат от слабости, но любопытство пересиливает, и я поднимаюсь по ступеням. Опускаюсь на скамью, тянусь к чайнику. Металл ещё тёплый.

Жажда внезапно наваливается с такой силой, что я забываю обо всём. Хватаю ближайшую чашку с немного остывшим чаем и выпиваю всё до дна. Горьковатый, с привкусом трав. Затем наливаю ещё из чайника, пью снова, и влага разливается по телу, возвращая крохи сил.

Внимание привлекает стопка бумаги, оказавшаяся письмами. Верхнее распечатано и подписано аккуратным, чуть старомодным почерком: «Графу Киллиану Крылову. В собственные руки».

Мои пальцы замирают над конвертом.

Киллиан. Он здесь?

Каждая клеточка тела помнит безумный взгляд, помнит руки, сомкнувшиеся на моём горле, помнит его голос. И одновременно помнит другое: как он смотрел на портрет Елены в минуты просветления.

Бумага плотная, дорогая, с едва заметным водяным знаком. Я вынимаю сложенный вдвое лист.