Проклятая травница для дракона

Глава 1. На краю дыхания.

Утро в долине было тихим, пахло тмином, сушёной календулой и дымом. Эти запахи неизменно собирались над порогом лавки Эллиры Сайн, словно напоминание о той, кто в ней жила. Воздух здесь казался гуще, насыщеннее — не из-за Эфира, до границы которого было ещё несколько миль, — а от множества настоек, отваров и мазей, хранившихся на полках и вялившихся под потолком. Дом её был старый, с покосившимися ставнями и облупленной зелёной краской на двери, но внутри царил порядок — строгий, выверенный, почти военный.

Эллира вставала рано. До восхода. Привычка, появившаяся у нее еще в раннем детстве. За окном ещё только рождался свет, а она уже мыла руки — тщательно, будто собиралась на обряд, — и перебирала корни в ящиках. Каждому своё место, каждая сушёная ветка — на своей крючковатой полке, каждый флакон — с подписанной тряпичной меткой: от лихорадки, от укуса бледницы, от боли в костях.

Она жила одна.

С тех пор как Мира Сайн, её мать, исчезла, не оставив и тени — ни тела, ни письма, ни последнего взгляда через плечо, — Эллира заняла её место травницы. Потому что никто больше не знал, как смешать чистотел с малой гвоздикой так, чтобы не убить ребёнка, как правильно засушить клевер, чтобы он приобрел целебные свойства. Люди тянулись к ней сами. Сначала — с осторожностью. Потом — с доверием.

Она не брала серебра с тех, кто приходил с бледными от лихорадки детьми или с ранами, пахнущими гнилью. Деньги она зарабатывала иначе — сушила травы, делала мази, варила сиропы, продавала аптекарям в Меллиар. Имя её там знали. Говорили: «Это снадобья той самой девки, что возле Полей живёт. У неё даже сушёный корень душистей».

А она лишь хмурила брови и закрывала за собой дверь.

Жить у границы Эфирных полей — опасно для людей. Смертельно опасно. Слишком близко к тайне, слишком много слухов. Люди шептались: мол, Миру Сайн утащил Эфир, мол, она была Эйринари — проклятой, той, кого принял Эфир. Но к Эллире по-прежнему шли. Потому что она спасала. И потому что никто другой не мог.

И она не спорила. Ни с их страхами, ни с их суеверием.

В двадцать четыре года она знала больше, чем знал любой деревенский староста. Но шла по дороге с корзиной, как будто всё, что у неё есть — это листья мятной мелиссы и сосновая кора. Девка. Без мужа. Без ухажёров.

— Так и сгниёт среди трав, — бубнят на лавке старухи. — Ни детей, ни радости. Работой себя живьём в землю вгонит.

Но Эллира лишь пожимала плечами. В её взгляде, в этой смеси насмешки и неприступности, было что-то такое, что заставляло даже самых языкатых замолчать.

Она не собиралась замуж. Не сейчас. Не в этом мире.

Она хотела знать, куда исчезла её мать. Хотела понять, почему некоторые травы у границы Полей светятся в лунном свете. Почему в её снах иногда раздаются отголоски чужого дыхания — не человеческого, не звериного, но странно родного.

Она жила не среди людей, а на краю — и в этом крае держалась упрямо, как дерево, растущее у обрыва.

Сегодня было особенно тихо. Эфир не пульсировал в небе, как это случалось в ясные дни, когда его завихрения можно было увидеть даже отсюда, с крыльца. Но Эллира чувствовала, что он приближается.

— Кто-то придёт, — шепнула она себе, бросая в кипящую воду щепотку сушёной смолы. — Кто-то принесёт что-то важное. Или унесёт.

И вода зашипела, словно откликнулась.

Действительно, мужчина пришёл на рассвете, не постучав, не окликнув — просто распахнул дверь так резко, что та ударилась о стену, и вошёл. На руках он держал ребёнка — мальчика, лет десяти, с серой кожей, слипшимися от пота волосами и редким дыханием.

— Он умирает, — выдохнул мужчина. — Эллира. Ты дочь Миры? Спаси его.

Её сердце болезненно толкнулось, но лицо осталось спокойным. Она подошла и осторожно тронула лоб мальчика. Кожа пылала — не просто от жара, а от внутреннего огня, как если бы тело само себя пыталось спалить изнутри.

— Лихорадка. Глубокая, гниющая, — тихо сказала она. — Это не простая хворь.

Она взглянула на мужчину — глаза затуманены страхом, на плаще засохшая кровь. Бежали. Спешили. Возможно, с юга. Возможно, даже из селений ближе к Пределу.

— Я дам всё, что смогу, — произнесла Эллира, уже двигаясь к полкам. — Но без огненной травы он не проживёт и нескольких часов.

Мужчина, кажется, хотел что-то сказать, но лишь покачнулся, обессилев. Она не ждала ответа. Просто взяла нож, мешочек из плотной ткани, длинный крюк и вышла через заднюю дверь, оставив дом в тишине — нарушаемой только хриплым дыханием ребёнка.

Путь к границе Эфирных Полей она знала, как собственную кухню. Он был опасным, но не новым. Её мать ходила туда, и она тоже ходила — с осторожностью, с уважением. Потому что Эфир — не просто магия, не просто невидимая угроза. Это живая, древняя сила, не терпящая слабости и не прощающая ошибок.

Эфирные Поля начинались сразу за каменными метками, где уже не росла обычная трава. Там стелился странный покров, будто тончайшая плёнка из света и пепла. Люди говорили, что Эфир здесь звенит в ушах, если прислушаться. Что воздух тяжелеет. Но Эллира никогда этого не ощущала. Возможно, потому что она не боялась. Или потому что внутри неё жила та самая странная пустота, что осталась после матери.

Драконы. Да, они были там, за границей. Те, кто охранял Поля, кто жил в Аэсторе, в городе, недоступном для человека. Люди называли их чудовищами. Детей учили: дракон не подумает — он сожжёт, сокрушит, разорвёт. Им не нужен повод. Они не источают Эфир, но защищают его, потому что он часть их самих. Это и вправду было так — жизнь драконов зависела от Эфира, он был для них буквально кислородом. Люди веками верили, что драконы — жестокие звери, что смеются, убивая. Эллира, слушая всё это, лишь хмурила брови. Нет, она не верила, что они убивают без причины. Но и романтических иллюзий не питала — она понимала: если встретятся, может и не выжить. Поэтому избегала не только Эфира, но и их. Потому и шла всегда по краю, собирая нужное, не переступая границу Полей.