Проклятая верность

Проклятая верность

Давным-давно, а вернее каждую весну, на фестивале Цветущей Сливы можно повстречать странствующего иягикуна[П1] . Много бродячих в ночи, дремлющих в аромате мирабилиса существует юродивых болтунов. Все они, как один вещают и о любви, что измеряется журавлями в рукаве, и о мести добродетельных дам, что сеют ядовитые цветы в садах, и о глупости учёных мужей, что верят в единство братства.

Но тот иягикун был поистине особенный, а всё потому, что истории его не о любви и мести, не о дамах и учёных, а о призраках забавных, змеях морских, кровопийцах цинских, токкэби [П2] глупых, пульгасарях мудрых…

Никто не может предугадать в какой провинции он появится, под какой цветущей сливой остановится передохнуть. Но любой из любопытных мечтателей его тут же узнает, ведь старческое тело покрыто узором сутры, ведь глаза белей зимы, а ушей и вовсе нет. Поговаривают будто злой токкэби, узнав, что сплетни о нём старец распускает, подстерёг того и оторвал оба уха. Хотел и руки, и ноги оторвать, но божественные слова лапку обожгли и в пещеру со слезами забиться заставили.

Справедливости ради стоит упомянуть, что слепой старик не слишком огорчился, ведь прекрасно понимал недовольство токкэби. Кому будет приятно, когда из его семейных драм потешную басню для толпы сочиняют?

Некоторые из особо одарённых бродяг и огонь глотают, и сколько шпилек у императрицы знают, но безухий иягикун – особенный странник, подобно самому Будде неподвижный. Не об императрицах он рассказывает, ни об их шпильках, ни даже о прекрасных хваранах, что одолевают разбойников и чиновников-кровопийцев. Рассказывает он о том, что у призраков и духов подслушал… Поговаривают будто и сам он дух Сливового Дерева, а иначе почему тогда является только в разгар веселья?

Спросите у любого чосонкого мальчишки, какой была лучшая весна в его жизни? И мальчишки, что жаждут приключений и встречи с дивными народцами, не задумываясь ответят:

«Лучший день в год – праздник сливового дерева! Ведь именно в тот день на ярмарке, среди акробатов и певцов, вельмож и нарядных барышень можно повстречать слепого сказочника!»

– У безобразного слепца зрителей не меньше, чем у прекрасного цветения, – смеётся иягикун, подставляя иссохшую ладонь навстречу медовому лучику солнца. –Присаживайтесь, закрывайте глаза и слушайте. Не смотрите на старика, а слушайте его слова, ведь не лик старика, а его голос посоперничает с сиянием сливы.

Полна праздничная ярмарка господ, чьи аметистовые катккыны[П3] позвякивают на весеннем ветерке, полны торговые ряды барышень, чьи гребешки в чёрных косах мерцают ярче утренней росы на лезвиях трав. Мешаются небесно-голубые подолы пхо[П4] с персиковыми подолами юбок, вздымая лепестки.

Начал заводить призрачную песнь иягикун. Шелест ветвей и рокот предвкушающих сердец ему музыкой служат. Дивным образом не меркнет тихий голос старца среди сотни ярморочных звонких голосов, а сливовое цветение, точно снежный рой, оседает на его нищий плащ.

Говорил бродяга о недалёких краях, где рыбаки и ныряльщицы кормятся дарами моря, поклоняются морскому змею Имуги и чтят традиции столь сильно, что даже вельможным божествам их вера поперёк горла однажды встала. Отправляет смиренный люд змею в благодарность прекраснейших из сыновей и дочерей, а после ловят морских ежей и запекают гребешки на углях.

– Ничем не примечателен тот край, – поглаживает плешивую бородку иягикун. – И красавицы в нём в летнюю пору расцветают, а красавцы не прячутся от солнца, оттого лица их сверкают точно бронзовая чаша. Но ни те, ни другие не так набожны, как немая ныряльщица Ким Чон Хва в чьей хижине однажды раздался голос благословенного дитя.

***

Сперва ворчал местный люд, дескать незамужней женщине не престало детей между прочим в ночи рожать и всем спать мешать. Потерпела бы до утра и, как положено благонравной селянке, скрыла незаконнорожденное дитя от глаз судейских. Но нет, это же малость тронутая Ким Чон Хва. Как только дитя в доме её завелось – так она всем его и показала со столь пылающим от гордости лицом, будто в руках её жирное морское ушко.

Не стыдилась, не оправдывалась ныряльщица, а лишь хитро усмехалась, щуря сажевые газа, кланялась дитю родному, словно отцу престарелому. Неужто шальной дух в неё вселился, а дитя её – дочь лисьего царя?

Однако, как появилось дитя – так и полились богатства в руки женщины. Жемчуга, кораллы и сокровища затонувших кораблей – всё к Ким Чон Хва со дна поднимается, как приручённая сельдь.

В один день подняла горсть жемчуга, в другой нефритовые бусы, в третий браслет золотой, а на пятый и вовсе в волосах её спутанных шпилька с гранатовыми камнями на солнышке сверкает.

Обрядилась в яркие наряды, лепёшки на пару мясом закусывает, совсем отбилась Чон Хва от других ныряльщиц. Больше не ходит вместе с ними на охоту за морскими ушками и драгоценными ракушками. Наверняка боится, что кумушки-сестрицы узнают особые места, где жемчуга, как риса в чаше толстяка, и уведут, непременно уведут богатства из-под носа.

Перестали нарекать ныряльщицу Ким девкой распутной, а всё везучей из матерей кличут, ведь это она на свет дарующего удачу младенца породила и щедротами моря, как поминальное дерево обрядилась. Раньше пара худых ракушек – вот весь её улов, а что же теперь?

Приветливо усмехается Чон Хве при встрече староста, рисовыми пирожками угощают старейшие из деревенских женщин, а вдовцов, что повадились свататься к богатой ныряльщице – не сосчитать. Нос она от них воротит, не желая делиться дарами моря.

А что дитя благословенное? Не кричит, не капризничает, как то подобает порядочному младенцу. Лежит себе на тростниковой циновке будто зажиточный богач на шёлковых подушках, подложил кулачок под щёку, смотрит в окошко, по лучам солнца, как по струнам пальцем бьёт. А как немного подрос младенец – обратился девчушкой забавной, что стала гордо расхаживать по рыбацкому селению. Будто важнейший из чиновников свои просторы обозревает, денежки считает, тётушек и дядюшек раздражает.