Проклятье

1. Пролог

«Может хотя бы здесь ты обретёшь свое счастье, милая. Ты заслуживаешь немного счастья».

Я перечитывала последнее сообщение от мамы снова и снова, снова и снова, и в горле рос липкий ком горечи. Давно я сдерживала слезы… Мы не должны были так жить, не должны были разделяться тысячами километров, куском океана, вереницей ледяных горных вершин. Я знала, что мама переживает, что она скучает по мне и очень волнуется, но я не могу тащить ее за собой в эту глубинку. Поселок Белушья Губа, архипелаг Новая Земля… Население — пять тысяч человек. Клянусь, в родном Саранске и голубей больше. Мама ответила на мое последнее сообщение — несколько серых фотографий. Маленький, но уютный домик, горные вершины и плоская тундровая земля. Я въехала в новый домик и разложила скудные пожитки по своим новым местам. Благо, что из-за отсутствия прорвы желающих, начальник экспедиции отдавал каждому приезжавшему ученому целый дом в полное распоряжение. Удивительно, и почему люди не рвутся на крайний север, в холодную тундру, а? Впрочем, не стоит иронизировать, для меня-то это крайне важно.

«Может быть», — только и ответила я, бегло погладив собаку, решившую поласкаться.

Если люди узнают, что я — омега, даже эта жалкая жизнь тут же и оборвется. Экран телефона погас, и я увидела в темном стекле свое отражение. Два глаза, два уха, нос и рот… Все как у сотен, тысяч людей, что меня окружают. Только они отчего-то имеют право существовать автономно, я — нет, я — аксессуар, питомец, не больше. Раньше, в те далёкие времена, когда не существовало четких законов, стандартного разделения на добро и зло, и миром правили лишь альфы и их желания, омег убивали направо и налево. Наш запах сводил альф с ума, и самые слабые из обладателей члена не выдерживали соблазна, давили нежные цветы ногами, не давали нам посеять свои семена. В моем вымирающем роду где-то затесалась несчастная маленькая омега, и проклятье это передалось и мне. Один шанс на сотню тысяч, какая «удача». Жаль, что звание омеги ничего не дает, лишь отбирает право на собственное мнение. Вид наш был спасён всего двести пятьдесят лет назад, и популяция не успела восстановиться.

Я прошлась вперёд по пушистому ковру, что заранее заказала в это богом забытое место. Баржа с товарами проплывала мимо и останавливалась в порту раз в две недели, другого сообщения с материком почти не было. Редкие самолеты, почти никаких частных катеров… Видавший виды диван с темно-зеленой полосатой обивкой принял мой вес, и облачко пыли поднялось в воздух. Нужно будет тут хорошенько пропылесосить. «Лучше, чем в лагере», — подумалось мне. Лагеря. Да… Я говорю не о летних лагерях для детей и подростков, желающих потратить лето на вожатство. Я говорю о лагерях, в которых свозили разоблаченных омег. Единственный шанс «спасти нас» — запереть за колючей проволокой, привить необходимые идеалы, разбить кувалдой то, что уже есть, и собрать снова. Собрать так, как нужно им. Альфам. Держать члены в штанах и считаться с нашими желаниями — недоступная опция. Как только омега раскрывает себя, ее изымают из семьи навсегда. Кому-то не везёт пробудиться уже в раннем детстве, кто-то раскрывает в себе омегу при рождении, а кто-то не поймет свою суть, пока не встретит на пути альфу в гоне.

Мне повезло ускользнуть от взгляда инспекторов, пройтись по лезвию ножа и не споткнуться. Моя мама работала фармацевтом, отец покинул нашу семью двадцать лет назад и больше никогда не появлялся на горизонте, типичная история для СНГ. Омежья природа вскрылась во мне, едва мне исполнилось двенадцать, и доступ к таблеткам оказался весьма кстати. Я помню, как мама вскрывала упаковку блокаторов дрожащими руками, как протягивала их мне, как вода выплескивалась из стакана, сжатого ее побледневшими пальцами. Жар заполнял мое лицо, и картинка расплывалась перед глазами.

— Меня тошнит, — причитала я, не понимая, что происходит с телом.

— Василиса, пей, пей же, ну! Пей! Пей ее! — суетилась она, поднося ладонь к моему рту.

В тот день что-то в ней надломилось, и рана эта никогда не заживала, периодически пуская маме кровь. Вся наша жизнь разделилась на «до» и «после», и шокирующе-приятным это преображение не было. Каждый день мне нужно было выпивать таблетку, забивающую мои гормоны огромным молотком, раз в неделю я принимала ванну с полынью и ладаном, чтобы скрыть мой истинный запах, я избегала любой сладости в отдушках шампуней, парфюмерии, я боялась подходить к особенно ароматным цветам. «Они узнают и заберут меня», — думалось мне каждый день, снилось в ночных кошмарах. Тот, кто придумал, что тайны следует хранить у всех на виду — горько ошибся. Легче всего остаться незамеченной, если никто с тобой не ведёт бесед, никто не интересуется тобой и не пытается узнать поближе. В школе у меня не было друзей, и в институт я поступала на самый скучный факультет на свете. Геология. Наука о камнях, почвах, обо всем, что лежит под подошвой. Обычные люди проходят мимо, а я склоняю хребет над грязью и изучаю ее состав.

— На лежанку, нет, на лежанку, — скомандовала я, когда собака запрыгнула на диван. — Фу! Здесь скоро просто все будет в шерсти.

И как назло большая часть мебели имела насыщенный темный оттенок. Да, я привезла с собой собаку, огромную немецкую овчарку редкого белого цвета. Маме он достался ещё совсем щенком, но она не слишком-то хотела оставлять нового друга. Помню, как слёзно молила разрешить мне заботиться об этом писклявом комке шерсти, как давила на необходимость в защите, как клялась, что буду следить за ним, как за собственным ребенком. Грому сейчас было чуть больше пяти лет, пес в самом расцвете сил. Бросив на меня весьма обиженный взгляд, собака тут же слезла с дивана и несмело зашагала в сторону лежанки, большую часть этих вещей привезли вместе с паромом. Пес не боялся лаять на диких и домашних животных, людей, посторонние шумы за закрытой дверью… Но спать в новом месте — это для смелых. Гром предпочитал сидеть там, где уже успела безопасно посидеть я.

Уезжая из родного дома, я много плакала. Мне не хотелось оставлять маму и самой оставаться одной. Омеги привязываются к дому сильнее всех других видов: бет и альф… Но я хорошо знала, что в любом крупном городе мне нет места. Рано или поздно я обязательно оступлюсь, и охотники за омегами явятся на порог моего дома, выволокут меня за дверь и увезут. Ах, охотники. Я тут же вспомнила их черную строгую форму, фуражки с маленьким блестящим козырьком. Надменные уроды приходили даже в школу, чтобы читать нам свои проповеди. Я закинула ногу на ногу, вспоминая то неловкое собрание. В те дни я ещё не знала, как правильно нужно скрываться, я ещё пыталась влиться в коллектив, заиметь друзей и приятелей, нравиться всем вокруг. Помню, что сидела в первых рядах и слушала во все уши, кивала и улыбалась. Пропагандой нас пичкали с самого раннего детства.