Проклятье дома Белозерских 2

Глава 1. Золото и Багрянец

Два года.

Два года с тех пор, как я горел, как свечка, пытаясь заткнуть дыру в мире. Два года, за которые я заново учился ходить, дышать, чувствовать. Не прежней оглушительной рекой силы, а тихими, терпеливыми ручейками. И за эти два года я сделал для Белозерского куда больше, чем всеми своими прежними, шумными чудесами.

Передо мной, под ласковым позднелетним солнцем, лежало золото. Не алхимическое, не украденное у гномов. Самое настоящее, живое, пахнущее спелым зерном и теплой землей. Нивы Белозерского. Нескончаемые, тяжелые от урожая, о которые звенели серпы жнецов. От края и до края — ровные, тучные, золотые волны. Ветер гулял по ним, и каждая былинка отзывалась мне не стоном, а счастливым, сытым шелестом.

Это был урожай по-белозерски. Мой урожай.

Я не просто стоял и слушал. Я чувствовал его. Каждый колос был маленькой победой. Победой над скептицизмом отца, над косыми взглядами соседей, над собственной немощью. Здесь, на этом поле, не было места тёмному наследию Родиона. Здесь царила простая, ясная логика: правильный севооборот, вовремя внесённый навоз, дренажные канавы, отводящие лишнюю воду, и… лёгкое, точечное касание Дара.

Я не выжимал из земли все соки, как это делали многие бояре, жаждущие сиюминутной прибыли. Я договаривался. Просил землю о силе для семени, о защите от вредителей, о крепости стебля. И она платила мне сторицей. Это была не магия подавления, а магия симбиоза. Тихого, почти невидимого постороннему глазу.

Стоя на краю поля, я протянул руку, даже не касаясь колосьев. Легкое, едва заметное тепло пробежало по пальцам — не жгучее, а ласковое, как прикосновение старого друга. Это и был мой Дар теперь. Не буйная река, а сеть родников. Глубоких, мудрых, терпеливых.

— Вижу, барин, опять землю балуете? — раздался сзади хриплый, знакомый голос.

Я обернулся. Гришка. Мой верный конюх, друг, первый и самый преданный соратник. Он стоял, подперев бок, и смотрел на нивы с таким видом, будто это он лично каждое зёрнышко посадил. На его корявом лице застыла ухмылка, но в глазах, цвета мокрого асфальта, светилась неподдельная гордость.

— Не балую, а благодарю, — ответил я, снимая с головы простую холщовую шапку и вытирая лоб. Жара стояла нешуточная, даже для конца лета. — Они ведь старались. Пусть знают, что мы ценим их труд.

— Они-то знают, — Гришка плюнул на раскалённую землю, и слюна тут же испарилась с тихим шипением. — А вот мужики мои на гумне чуть ли не в драку готовы лезть из-за очереди на обмолот. Такого хлеба ещё не видали! Тяжелый, душистый… Чую, и на продажу уйдёт отлично, и на зиму нам с лихвой хватит.

Он «чуял». Для меня это была тонкая вибрация земли, а для Гришки — врождённое, звериное чутьё на всё, что касалось хозяйства. Он мог по запаху определить болезнь у коня за версту, а по цвету почвы — её усталость. Мы были прекрасным тандемом: его приземлённая, практичная смекалка и мои «странные знания» из иного мира, помноженные на тихую магию.

— Скажи, чтобы не дрались, — усмехнулся я. — К ночи все успеют. Велел бочку кваса выкатить, пусть трудятся с прохладцой.

— Уж сказал, — Гришка махнул рукой. — Агафья там пироги с капустой подвезла, так что бунт, считай, усмирён. Только вот…

Он замолчал, и его ухмылка куда-то испарилась. Взгляд стал настороженным, будто он уловил на ветру не тот запах.

— Что «вот»? — насторожился я.

— Да так… Вести с севера. От купцов. Говорят, из Столицы кого-то ждут. Важного. Ревизора, слышь. Царского.

Слово повисло в воздухе, холодное и тяжёлое, как свинцовая туча, внезапно набежавшая на солнце. Даже золото полей на миг померкло.

Ревизор. Из Столицы.

Сердце ёкнуло, и по спине пробежал холодок, не имеющий ничего общего с жарой. Не страх. Предчувствие. То самое, что я старался заглушить двумя годами мирного труда.

— С какой стати? — стараясь, чтобы голос звучал спокойно, спросил я. — Урожай у нас лучший в округе, подати платим исправно, на границе тихо. Чего им ещё надо?

— А кто их знает, барских псов столичных, — буркнул Гришка. — Шныряют, вынюхивают. Может, просто проверить, как ты тут, чудом спасшийся, хозяйством управляешь. А может… — Он многозначительно посмотрел на меня. — …про твои штучки слухи дошли. Не всякие, а те, что потише, посерьёзнее.

Те, что потише. Те, что касались не просто урожая, а того, как я этот урожай получал. Как «убеждал» землю. Как лечил скот. Как находил воду для колодцев. Слухи могли долететь. И в Столице, в Приказе Тайных Дел, такие слухи могли вызвать не здоровый интерес, а… подозрение.

Внутри всё сжалось. И в этот миг я его почувствовал.

Голод.

Не мой. Того, что дремал во мне, как спящий вулкан под зелёными склонами. Наследие… дара.

Он не шептал. Он пошевелился.

От реакции моего страха, от адреналина, ударившего в кровь. Это было похоже на внезапную, оглушительную тишину внутри собственного черепа. А потом — на сдерживаемый, ненасытный рёв. Он не хотел золота колосьев. Он хотел взять. Высушить этот щедрый, тёплый поток силы, что исходил от земли, и вобрать его в себя. Не попросить, не договориться — присвоить. Чтобы укрепить стену? Чтобы проучить будущего врага? Нет… Чтобы просто почувствовать власть…

Я сглотнул сухость во рту и сжал кулаки, впиваясь ногтями в ладони. Боль, острая и реальная, помогла отогнать тёмный позыв. Я заставил себя сделать глубокий вдох, втягивая запах хлеба, пыли, тепла — запах жизни.

— Пусть приезжают, — сказал я, и голос прозвучал чуть более хрипло, чем хотелось. — Нам есть что показать. Всё чисто. Всё честно.

Гришка что-то понял по моему лицу. Он молча кивнул, без всяких ухмылок.

— Так и сделаем, барин. А я пойду, погляжу, чтоб там с молотьбой без дури обошлось.

Он ушёл, оставив меня наедине с золотыми полями и с тем, что копошилось у меня внутри.

Я снова отвернулся к нивам, пытаясь вернуть себе то чувство мирного созидания. Но оно ушло. Теперь каждый колосок казался не просто достижением, а мишенью. Призом, который у меня могут отнять. Или который я могу погубить сам, одним неверным движением, одной уступкой тому Голоду, что сладко потягивался в глубине моей души, пробуждаемый страхом.