Проклятье дома Белозерских 3

Глава 2. Диалог с Тенью

Солнце только-только начало растапливать иней на скошенной траве, превращая его в алмазную россыпь, когда мы с Гришкой вышли за ворота усадьбы. Воздух звенел от утренней прохлады и пения невидимых в листве птиц. Пахло влажной землёй, прелыми листьями и свободой. Настоящей, невыдуманной свободой, которая была не в отсутствии обязательств, а в возможности дышать полной грудью и чувствовать под ногами свою землю.

Грамота с гербовой печатью лежала в кабинете отца, как невысказанная угроза. Но отъезд в столицу был делом не одной недели — нужно было готовить экипажи, подбирать свиту, продумывать маршрут и подарки ко Двору. И я выцарапал себе эти несколько дней. Последние дни покоя.

«Бегство», — язвительно заметил Голод, лениво перекатываясь где-то в глубине моего сознания. — «Ты как тот страус, что прячет голову в песок, думая, что если он не видит охотника, то и охотник не видит его. Милое заблуждение».

«Это не бегство», — парировал я, с наслаждением втягивая свежий воздух. — «Это прощание. И… подготовка».

«О, наконец-то что-то интересное», — в его «голосе» прозвучала нотка любопытства.

Гришка шёл рядом, глаза зорко выискивали в кустах дичь, но всё его внимание было приковано ко мне. Он видел, что со мной творилось после того визита в кабинет отца, и теперь, как тень, следовал за мной, готовый в любой момент подставить плечо.

— Ничего, барин, — вдруг сказал он, ломая утреннюю тишину. — Может, в столице и правда не так страшно. Говорят, там такие палаты, что наш главный дом — как сарайчик у них на задворках. И девки… — он замолчал, покраснев, поняв, что ляпнул лишнее.

Я хмыкнул:

— Девки, которые смотрят не в лицо, а на твой кошелёк и герб на печатке. Нет уж, Гриша, спасибо. Я тут со своей силой не знаю, что делать, а они ещё и приданое своё считать заставят.

«Можно их кошельки проглотить», — небрежно предложил Голод. — «Будут нищие, но счастливые. Или несчастные. Какая разница?».

Мы углубились в лес, оставив позади ухоженные угодья. Здесь земля была другой — дикой, настоящей. Мох под ногами пружинил, как дорогой ковёр, вековые ели шелестели вершинами, рассказывая древние истории. Я шёл и чувствовал, как натянутые струны внутри меня понемногу ослабевают. Жива отзывалась на каждый шаг тёплой, зелёной волной, переливаясь по жилам. Она была здесь дома.

Вскоре мы вышли на знакомую поляну, скрытую в кольце старых дубов. Место силы. Моё место. Здесь, вдали от любопытных глаз, я мог быть собой. Не боярином Мирославом. И даже не Степой. А просто сосудом, в котором борются и одновременно танцуют две вечные противоположности.

— Жди здесь, — кивнул я Гришке.

Он кивнул, прислонился к толстому дубу и принял свою сторожевую позу — расслабленную, но настороженную. Он знал, что сейчас будет.

Я вышел на середину поляны, сбросил кафтан, остался в одной простой рубахе. Утренний холодок щипнул кожу, но внутри уже разгорался жар.

— Ну что, — прошептал я, закрывая глаза. — Покажем им, на что мы способны?

«Наконец-то», — прошипел Голод, и его голос приобрёл металлический оттенок. — «Я уже начал задыхаться от всей этой… природной идиллии».

Я сделал глубокий вдох. И отпустил контроль.

Сначала пришла Жива. Тёплая, медленная, как весеннее половодье. Она потекла из-под моих ступней, из самой земли. Трава вокруг меня зашелестела, потянулась к солнцу, становясь гуще, сочнее. Из трещин в земле выползли упругие побеги папоротника и нежные стебельки полевых цветов, которых тут секунду назад не было. Воздух наполнился густым, пьянящим ароматом жизни.

«Сантименты», — фыркнул Голод, но уже было слышно, как он набирает силу, втягивая её из окружающего мира. — «Цветочки. А теперь… смотри».

И по краям поляны, там, где тень лежала гуще, мир начал меняться иначе. Мох на старых пнях потемнел, сморщился и рассыпался в труху. Грибы, росшие у подножия дуба, почернели и обвисли, словно их за секунду испекло в печи. От них потянулся лёгкий, едкий дымок — запах тления, сладковатый и опасный.

Я стоял в эпицентре этого буйства и увядания. От меня в одну сторону расходилась волна жизни, в другую — волна распада. Две силы, два начала, одно без другого немыслимое.

«Баланс», — прошептал я, чувствуя, как они текут во мне, не смешиваясь, как горячее и холодное течение в одном океане. — «Всё дело в балансе».

Я поднял руку. И из земли передо мной, с тихим шелестом, взметнулась лоза дикого винограда. Она была не просто зелёной — она светилась изнутри мягким изумрудным светом, её листья были идеальны и полны силы. Жива.

А потом я повернул ладонь. И навстречу живой лозе из тени старого валуна выползла чёрная, скользкая плесень. Она расползалась по земле, пожирая травинки на своём пути, оставляя за собой мёртвый, выжженный след. Голод.

Они встретились в сантиметре от моих пальцев. И замерли. Зелёный свет и чёрная пустота. Создание и уничтожение. Они не аннигилировали. Они сосуществовали в хрупком, невероятном равновесии, и от этого зрелища перехватывало дух.

«Красиво», — проворчал Голод, но в его голосе слышалось странное удовлетворение. — «Как два клинка в руках мастера. Один даёт жизнь, другой — отнимает. Но рука одна. Наша».

Я чувствовал каждую травинку на поляне. Каждый корень, каждую каплю сока в стеблях. И я чувствовал тихий, неумолимый процесс распада в старых пнях, круговорот смерти, питающей новую жизнь. Я был всем этим одновременно. И в этом был ужас. И величайшая гармония.

Я сжал кулак. Лоза и плесень дрогнули и рассыпались — одна в душистый зелёный дождь, другая — в облачко чёрного пепла.

Я опустился на колени, касаясь ладонями земли. Усталость накатила сладкой волной, но это была приятная усталость мастера, вложившего душу в работу.

Из-за дерева вышел Гришка. Его лицо было бледным, глаза — круглыми от благоговейного ужаса. Он видел это не раз, но привыкнуть было невозможно.

— Всё в порядке, Гриша, — выдохнул я, улыбаясь. — Всё под контролем.