Проклятье дома Белозерских 3

Глава 3. Нежданный союзник

Воздух в усадьбе был другим. Тишина стояла не спокойная, а натянутая, густая, как желе. Слуги не бегали по делам, а перешёптывались в углах, бросая тревожные взгляды на главный дом. Даже собаки, обычно радостно лаявшие у конюшен, сидели притихшие, насторожив уши.

«Чуешь?» — немедленно просипел Голод, и его «ноздри» вздрогнули, улавливая малейшие вибрации страха. «Пахнет чужим. Дорогим конём, стальным оружием… и холодной, непробиваемой уверенностью. Наш старый приятель почтил нас своим визитом».

Сердце у меня ёкнуло, сжавшись в ледяной ком. Неужели Одинцов? Так скоро? Неужели он приехал забрать меня силой, не дожидаясь нашего отъезда?

Гришка, шагавший рядом, тоже всё понял. Его лицо стало напряжённым, рука непроизвольно потянулась к рукояти ножа за поясом.

— Барин… — он начал было, но я резко мотнул головой.

— Тише, — приказал я шёпотом. — Ступай к конюхам. Узнай, сколько их, в каком они состоянии. Тихо.

Гришка кивнул и, пригнувшись, мгновенно растворился в сторону хозяйственных построек, как тень. Я же, заставив дыхание стать ровным, а лицо — невозмутимым, направился к парадному входу.

С каждым шагом внутреннее напряжение росло. Голод рыскал внутри, как сторожевой пёс, выискивая малейший намёк на угрозу.

«Никакой ярости», — доложил он с удивлением. — «Ни страха. Только… ожидание. Осторожное. Как перед началом сложных переговоров. Интересно. Очень интересно».

Я толкнул тяжёлую дубовую дверь и замер на пороге. Звуки из гостиной доносились приглушённые, но от этого ещё более противоестественные. Не крики. Не ругань. Тихие, размеренные голоса.

Я прошёл по коридору и остановился в арочном проёме гостиной.

Картина, открывшаяся моим глазам, была настолько сюрреалистичной, что я на секунду усомнился в здравом уме.

Отец сидел в своём кресле у камина. Напротив него, в таком же кресле, восседал князь Дмитрий Одинцов. Между ними на низком столике стоял серебряный самовар, шипя тихим паром, и два фарфоровых чайных сервиза. Пахло дорогим чаем, печеньем и… неестественной, гнетущей вежливостью.

Отец был бледен, его пальцы сжимали ручку кресла так, что костяшки побелели. Но на лице его была не ярость, а глубокая, измождённая настороженность.

Одинцов же выглядел… спокойным. Нет, не так. Он выглядел собранным, как всегда, но без тени той фанатичной агрессии, что пылала в нём в прошлый визит. Его поза была расслабленной, он держал изящную чашку двумя пальцами, отхлёбывая чай с видом человека, зашедшего на светскую беседу.

Арина стояла у камина, прислонившись к мраморной полке. Её лицо было каменной маской, но глаза, острые и быстрые, как у ястреба, метались между отцом и гостем, считывая каждую микроскопическую эмоцию.

Все трое повернули головы ко мне, когда я вошёл.

— А, вот и наш молодой герой, — произнёс Одинцов. Его голос звучал ровно, почти приветливо, но в нём не было и тени тепла. Это был голос дипломата. — Как раз вовремя к чаю.

«Ложь», — немедленно прошептал Голод, и я почувствовал, как по спине пробегают мурашки. — «Он ждал тебя. Расчёт. Вся эта идиллическая сцена — спектакль. Но зачем?».

Я медленно вошёл в комнату, чувствуя, как на мне застывают три пары глаз.

— Князь, — кивнул я, соблюдая минимальные приличия. Мой голос прозвучал чуть хрипло. — Мы не ждали вас… так скоро.

— Обстоятельства меняются, — парировал Одинцов, ставя чашку на блюдце с тихим, звенящим стуком. — Порой самым неожиданным образом. Я приехал не как ревизор, Мирослав Игнатьевич. И не как враг.

Он сделал паузу, давая своим словам повиснуть в воздухе. Отец напрягся ещё сильнее, будто ожидая удара.

— Я здесь, чтобы отдать долг, — продолжил Одинцов, и его взгляд, холодный и прямой, упёрся в меня. — Вы спасли жизни моих людей. И мою собственную, когда я, ослеплённый фанатизмом, мог погубить их всех. Я этого не забыл.

В комнате повисла оглушительная тишина. Даже потрескивание поленьев в камине казалось теперь оглушительно громким.

«Долг?» — я мысленно переспросил у Голода.

«Искренне!» — с изумлением отозвался тот. — «Чёрт побери, он говорит искренне! Нет фальши! Только… холодная, железная убеждённость. Он действительно считает, что должен тебе. Это… неожиданно».

— Ваша светлость… — начал было отец, голос его дрогнул от недоумения.

— Моя честь, — перебил его Одинцов, и в его тоне впервые прозвучала та самая, привычная сталь, — велит мне быть вашим щитом при Дворе. Пока мой долг не будет считаться оплаченным.

Я стоял, не в силах пошевелиться. Щитом? Одинцов? Тот, кто несколько месяцев назад громил наши земли и едва не убил меня?

«Ловушка», — сразу же завопил внутренний голос. — «Это должная быть ловушка! Он хочет заманить нас в чувство ложной безопасности!».

Но Голод молчал. А потом произнёс с странным уважением:

«Нет. Не ловушка. Это… кодекс. Уродливый, извращённый, но его кодекс. Он видит в тебе не чудовище. Он видит в тебе… равного. Вернее, того, кто оказался выше его в его же игре. И его честь, вся его больная, перекореженная система ценностей, требует отдачи долга. Это даже мило. В своём роде».

— Вы предлагаете нам… защиту? — недоверчиво прошептала Арина, первая нарушив молчание. Её глаза сузились до щелочек, выискивая подвох.

— Я предлагаю союз, — поправил её Одинцов. — Временный. Ограниченный. Но реальный. Я знаю все ходы и уловки столичной знати. Я знаю, кто ваши враги, а кто лишь притворяется друзьями. Без меня вас там сожрут заживо с первого же дня. А мне… моя совесть не позволяет этого допустить.

Он встал, его тень удлинилась, накрыв нас всех.

— Я не прошу вашего доверия. Я не прошу дружбы. Я сообщаю о своём решении. Вы едете в столицу. Я буду там же. И пока я рядом, ни один из тех шавок не посмеет напасть на вас исподтишка. По крайней мере, дважды.

Он посмотрел на меня, и в его взгляде не было ни прежней ненависти, ни страха. Был лишь холодный, расчётливый интерес и… что-то, отдалённо напоминающее уважение.