Проклятье дома Белозерских 3

Глава 4. В сердце Империи

Путешествие растянулось в бесконечную вереницу дней и ночей, сменявших друг друга под мерный стук копыт и скрип колёс. Дорога, сначала знакомая и ухабистая, постепенно сменилась ровной, укатанной, как пол в бальной зале. По сторонам мелькали уже не бескрайние леса и поля, а ухоженные поместья, затем — всё более частые постоялые дворы, а потом и первые признаки приближающегося города — дым кузниц, запах большого скопления людей, лай сторожевых псов за заборами.

Я провёл почти всю дорогу в молчании, глядя в окно и чувствуя, как с каждой верстой родная земля отпускает меня всё неохотнее. Жива внутри затихла, прислушиваясь к чужим вибрациям, насторожившись. Голод, напротив, стал необычайно активен.

«Чуешь?» — он то и дело прошипел, когда мы проезжали очередной городок. — «Страх. Алчность. Мелочные интриги. Здесь пахнет по-другому. Не как в деревне, где всё просто: голоден — украл курку, сыт — сидишь на завалинке. Здесь всё… запутаннее. Смачнее».

Одинцов скакал впереди, не оборачиваясь и не заговаривая с нами без крайней необходимости. Он был как машина — безэмоциональный, точный, неумолимый. Его белый конь казался призраком, ведущим нас в неизвестность.

И вот однажды утром, когда экипаж, преодолев очередной холм, замер на спуске, я увидел ЭТО.

Гришка, сидевший на облучке, издал сдавленный, почти молитвенный возглас:

— Мать честная…!

Я высунулся в окно, и дыхание перехватило.

Перед нами, в долине, обрамлённой синеющей далью гор, раскинулся Львиный Зев. Столица Империи.

Это было не просто скопление домов. Это был каменный монстр. Десятки, сотни башен, шпилей и куполов впивались в низкое хмурое небо, словно клыки гигантского зверя, давшего городу имя. Стены цвета старой крови опоясывали его ярусами, поднимаясь от внешних предместий к сияющему в центре, на самом высоком холме, Императорскому дворцу. Дворец был похож на корону, сделанную из золота, мрамора и стекла, и он ослеплял даже в пасмурный день.

Город гудел. Гул этот был слышен даже отсюда, за много вёрст — низкий, непрерывный гул тысяч голосов, скрипа колёс, работы бесчисленных мастерских. Воздух над ним дрожал от жары печей и дыхания огромного организма.

И всё это было сделано из камня. Камня и стекла. Мостовые, стены, мосты через широкую ленивую реку — всё было вытесано, выложено, подогнано. Ни клочка голой земли, ни единого деревца, кроме тех, что были жалко высажены в симметричные клумбы и казались такими же неестественными, как закованные в золото придворные.

«Ну, вот мы и дома», — ядовито протянул Голод, но и в его голосе сквозил неподдельный, жутковатый интерес. — «Какая… помпезная гробница. И пахнет соответствующе: потом, металлом, чужими амбициями и тлением, прикрытым духами. Восхитительно».

Я не мог оторвать взгляд. Это было величественно. И ужасающе. Подавляюще. Я, выросший среди лесов и полей, чувствовал себя здесь… голым. Лишённым связи. Отрезанным от того, что давало мне силу.

Жива внутри зашевелилась тревожно, слабо, словно растение, выдернутое с корнем и брошенное на каменные плиты. Она искала привычные токи земли, а находила лишь мёртвый, холодный камень.

— Впечатляет, не правда ли? — раздался сбоку ровный голос.

Я вздрогнул. Одинцов подъехал к самому окну экипажа. Его холодные глаза скользнули по моему лицу, выискивая и, кажется, находя то, что искал — смятение.

— Империя в камне и стали, — продолжил он, указывая рукой в перчатке на раскинувшийся город. — Сердце цивилизации. Здесь творятся великие дела и вершатся великие судьбы. Добро пожаловать, Мирослав Игнатьевич.

Он произнёс это без тени насмешки. Скорее, с холодной, профессиональной гордостью экскурсовода, показывающего дикарю достижения его мира.

Я лишь кивнул, не в силах вымолвить слова. Горло пересохло.

Экипаж тронулся с места, начав долгий спуск к городским воротам. С каждой минутой стены росли, превращаясь в исполинские, неприступные утёсы. Гул становился оглушительным, обрастая конкретными звуками — криками разносчиков, звоном молотов, окриками стражников.

Мы проехали под громадной аркой ворот, и мир погрузился в полумрак и грохот. Мостовая под колёсами стала ровной, как стол. По сторонам взметнулись ввысь каменные стены домов, почти не пропускавшие свет. Воздух стал густым и спёртым, пахнущим людьми, конским навозом, жареным мясом и чем-то ещё — чужим, чуждым, городским.

Гришка, наверное, пялился по сторонам, разинув рот. Я же сидел, вжавшись в сиденье, чувствуя, как на меня давит эта каменная мощь. Мне не хватало воздуха. Я чувствовал себя рыбой, выброшенной на берег.

«Соберись», — резко оборвал мои мысли Голод. — «Ты не дикарь, пришедший поглазеть на диковинки. Ты — сила. И они должны это почувствовать. Выпрями спину. Дыши ровно. Смотри на них так, будто это они здесь лишние, а не ты».

Его слова, жёсткие и циничные, подействовали как ушат ледяной воды. Я выпрямился, сжал кулаки, заставил взгляд стать твёрдым, а дыхание — ровным.

Экипаж замедлил ход, петляя по узким, извилистым улочкам, пока наконец не вырулил на относительно широкий проспект. И тут Одинцов снова поравнялся с окном.

— Приготовьтесь, — бросил он коротко. — Сейчас увидите свой новый дом.

Мы свернули за угол, и я увидел его.

Особняк Белозерских в столице. Он был меньше, чем наш родовой дом, но выше, изящнее и… мрачнее. Тёмный, почти чёрный камень, стрельчатые окна с потускневшими свинцовыми переплётами, тяжёлая дубовая дверь, украшенная потускневшим от времени фамильным гербом. Он выглядел заброшенным, неухоженным, словно его наспех разбудили ото сна, длившегося десятилетия, чтобы принять нежданного гостя.

Одинцов слез с коня и, не глядя на нас, бросил стражнику у ворот:

— Распорядись. Это боярин Белозерский.

Экипаж остановился. Дверца распахнулась, открывая вид на темноватые сени.

Я вышел. Ноги немного подкашивались после долгой дороги. Я сделал шаг по булыжникам мостовой, и моя ступня ощутила лишь холодный, мёртвый камень. Ни единого ответного толчка, ни малейшего отзвука жизни.