Проклятье дома Белозерских 3

Глава 5. Представление Императору

Утро началось с неестественной тишины. Не с пения птиц за окном — здесь, в каменном мешке столицы, их почти не было слышно, — а с натянутого, звенящего безмолвия самого особняка. Казалось, даже стены затаили дыхание в ожидании сегодняшнего дня.

Меня будил не луч солнца, а настойчивый стук в дверь. Вячеслав, дворецкий, стоял на пороге с тем же каменным, непроницаемым лицом. За ним выстроились два лакея с моим парадным облачением.

— Ваше сиятельство, князь Одинцов будет здесь через час. Вам следует приготовиться, — его голос был бесстрастным, как скрип пергамента.

Процесс одевания напоминал ритуал облачения в доспехи перед битвой. Только доспехи эти были из бархата, шёлка и тяжёлого, расшитого золотой нитью кафтана. Каждая деталь — от высоких сапог из мягчайшей кожи до массивной серебряной пряжки на поясе — давила на меня не только физически, но и морально. Это был не я. Это была кукла, которую готовили к представлению.

«Ну вот и прекрасно», — язвил с утра пораньше Голод, пока лакей затягивал шнуровку на рукаве так туго, что пальцы немели. — «Ты выглядишь как жертвенный баран, которого принарядили перед закланием. Надеюсь, тебя хоть хорошо приготовят?».

Я игнорировал его, сосредоточившись на дыхании. Вдох. Выдох. Я — Мирослав Белозерский. Я — хозяин этой земли, какой бы чужой она ни была.

Внизу, у парадного входа, уже ждал Одинцов. Он был облачён в строгий, тёмно-синий мундир с золотым шитьём, и на его груди поблёскивал один-единственный, но весомый орден. Его белый конь нетерпеливо перебирал копытами по брусчатке.

— Вы опаздываете, — бросил он мне в качестве приветствия, окидывая меня беглым, оценивающим взглядом. — Император не любит ждать.

Мы двинулись по ещё пустынным улочкам. С восходом солнца город просыпался, наполняясь гулом, но здесь, в аристократическом квартале, всё ещё царила сонная, надменная тишина. Чем ближе мы подъезжали к холму, на котором стоял дворец, тем величественнее и неприступнее становились здания, тем надменнее были взгляды редких прохожих.

И тогда я увидел его вблизи.

Императорский дворец.

Он не просто сиял. Он слепил. Белоснежный мрамор, золотые купола, гигантские колонны, уходящие в небо. Он был воплощением мощи, богатства и абсолютной, безраздельной власти. Рядом с ним наш родовой особняк казался лачугой.

«Ну что, „хозяин“?» — ехидно спросил Голод. — «Чувствуешь себя песчинкой? Здесь твоя сила, твоя связь с землёй — ничто. Здесь правят другие законы. Этикет. Интрига. Лесть».

Мы проехали через бесконечную череду ворот, каждые из которых охранялись всё более надменной и богато одетой стражей. Наконец, мы спешились у главного входа — громадной арки, в которую мог бы проехать целый экипаж. Здесь нас встретили придворные в ливреях с гербом Империи.

— Проследуйте за мной, — бросил Одинцов, и его голос приобрёл новый, официальный оттенок. — И помните: говорите только тогда, когда к вам обратятся. Кланяйтесь, когда представят вам. Не смотрите Императору прямо в глаза слишком долго. Не поворачивайтесь к нему спиной. Не кашляйте, не смейтесь громко, не…

Он сыпал инструкциями, как командами перед атакой. Каждое правило было очередным витком удавки на моей шее.

Мы вошли внутрь.

И меня захлестнуло.

Великолепие тронного зала было не просто зрелищем. Оно было физическим давлением. Высота потолков, расписанных фресками, была такой, что голова шла кругом. Люстры, усыпанные тысячами свечей, слепили глаза. Воздух был густым и тяжёлым от смеси ароматов — дорогих духов, воска, цветов и чего-то ещё, металлического и холодного: запаха абсолютной власти.

Зал был полон людей. Сотни, может, тысячи придворных. Море шёлка, бархата, драгоценностей, напудренных париков и ухоженных, надменных лиц. И все они — все! — обернулись, когда мы вошли. Тысячи глаз упёрлись в меня. Взгляды были разными: любопытными, насмешливыми, враждебными, оценивающими. Но в каждом из них читалось одно: ожидание. Ожидание промаха. Ожидание, когда провинциальный медведь наступит на свои же лапы.

«О, смотри-ка», — заурчал Голод, и его голос стал низким и опасным. — «Целый зверинец. И все хотят крови. Прекрасно. Я уже проголодался!».

Я шёл за Одинцовым по длинному-длинному ковру, ведущему к трону. Каждый мой шаг отдавался гулко в моих ушах. Я чувствовал, как на мне залипают взгляды, как шепоток пробегает по залу вслед за нами.

«Не споткнись о свой же подол, деревенщина…»

«И это тот самый Белозерский? Вылитый отец, только слабее…»

«Смотрите, как он идёт! Словно на пахоту погнал…»

Шёпот был тихим, но Голод улавливал каждое ядовитое слово и транслировал его прямиком в мой мозг, как громкий, чёткий доклад.

Одинцов остановился в нескольких шагах от низкого возвышения, на котором стояли два трона. Один — побольше, из слоновой кости и золота — был пуст. На втором, поменьше, сидела женщина в роскошном платье — Императрица, как я понял. Её лицо было красивым и холодным, как маска, а глаза пустыми.

Рядом с троном стоял высокий, худощавый мужчина в чёрном, скромном, но безупречно сшитом камзоле. Его лицо было интеллигентным и усталым, а глаза… глаза были самыми пронзительными, что я когда-либо видел. Они видели всё.

— Канцлер, — тихо, одними губами, произнёс Одинцов. — Правая рука Императора. Самый опасный человек в зале.

Канцлер смотрел прямо на меня. Его взгляд был не враждебным. Он был… изучающим. Как учёный рассматривает редкий, неизвестный науке экземпляр.

И тогда грянули трубы. Звук такой мощный, что задрожала мраморная плита под ногами.

Все замерли. Все головы склонились в низком, почтительном поклоне.

На пороге появился Он.

Император.

Он был невысокого роста, но держался с такой неоспоримой властностью, что казался гигантом. Его лицо, обрамлённое седыми баками, было непроницаемым. Глаза, быстрые и острые, как у ястреба, скользнули по залу, и казалось, что он за секунду прочёл мысли каждого присутствующего.