Проклятье дома Белозерских 3

Глава 6. Парад невест

Воздух в Императорской галерее был густым и сладким, как перебродивший мед. Он состоял из тысячи ароматов: дорогих духов, пудры для париков, воска от бесчисленных свечей, пряного запаха глинтвейна и сладковатого дыхания цветов, гирляндами увивавших мраморные колонны. Звуки сливались в непрерывный, навязчивый гул — шелест шелков, звон хрусталя, смех, слишком громкий и слишком быстрый, и бесконечный поток любезностей, что текли, как сироп, прикрывая собой острие скальпелей.

Я стоял у стены, стараясь дышать ровно и чувствуя себя диким зверем, забравшимся в хрустальную лавку. Каждый мускул был напряжен, каждый нерв звенел. Парадный камзол, сшитый наспех столичным портным, жал в плечах и казался мне доспехами из крапивы.

«Ну, наслаждаешься атмосферой?» — прорычал внутри Голод. Его голос, обычно скрипучий и язвительный, сегодня звучал на удивление бодро, словно гурман, оказавшийся перед щедро накрытым столом. — «Пахнет… о, пахнет отчаянием, тщеславием и пошлым расчетом. Восхитительный букет. Я на диете из провинциальной простоты, а тут такой пир!».

«Заткнись и будь начеку», — мысленно огрызнулся я, стараясь не шевелить губами. — «Твоя задача — слушать. Слышишь?».

«Слышу, слышу», — заурчал он в ответ. — Уши в трубочку свернул. Этот толстяк в парике, что льстит канцлеру, хочет монополию на поставку железа. Его слова пахнут сахаром, а намерения — тухлой рыбой. А вон та дама в синем… она только что солгала подруге о стоимости своего ожерелья. Мелочно, но забавно».

Я следил за его «репортажем», чувствуя, как по спине бегут мурашки. Этот новый навык был одновременно и даром, и проклятием. Я видел людей насквозь, и картина была удручающей. Море фальши. Океан притворства.

Ко мне подошел первый из бояр — дородный, с лицом заправского банкира и глазами-щелочками, в которых плескался холодный расчет.

«Граф Строганов. Торговый совет. Хочет узнать о потенциале твоих лесов для экспорта, но боится твоей силы. В его голосе — осторожность, приправленная жадностью», — немедленно прошептал Голод.

— Боярин Белозерский! Наконец-то! — голос графа был густым и масляным, как дорогая сметана. — Наш новый герой! Как ваши впечатления от столицы?

Мы обменялись дежурными любезностями. Я чувствовал, как его взгляд сканирует меня, оценивая стоимость моей пряжки, качество сукна и потенциальную выгоду от знакомства. Голод тихо хихикал у меня в голове, комментируя каждый его скрытый посыл.

За Строгановым потянулась вереница других — советники, военные, чиновники. Каждый приходил со своей целью: одни — из любопытства, другие — из страха, третьи — в надежде прикорнуть нового «фаворита». Я кивал, улыбался скованно, отвечал односложно и все время чувствовал на себе тяжелый, оценивающий взгляд Одинцова, который наблюдал за этим балетом с безопасного расстояния, как опытный дрессировщик.

А потом ко мне начали подводить дочерей.

Первые две были милы, румяны и так похожи на фарфоровых куколок с натянутыми улыбками и заученными фразами, что я тут же забыл их имена. Голод зевал:

«Скучно. Родители сказали «попроще», они и просто беседуют. Ни ума, ни хитрости. Следующая!».

И следующая появилась.

Её не подводили. Она возникла сама, словно из дымки, материализовавшись меж колонн. И всё вокруг будто замерло на мгновение.

Это была Ярослава Строганова. Дочь того самого графа. Я слышал о ней от Арины — «холодная красота и откровенный расчет».

Красота и вправду была ледяной. Идеальные черты лица, будто выточенные из слоновой кости. Гладкие волосы цвета воронова крыла, уложенные сложным образом, но без единого намека на легкомыслие. Глаза — синие, чистые и бездонные, как горное озеро зимой, в них не отражалось ни единой искорки живого чувства. Её платье было темно-синим, строгим, без лишних рюшей, и лишь дорогой, но скупой жемчуг подчеркивал белизну шеи.

Она подошла, и её движение было бесшумным и грациозным, как скольжение змеи. Легкий кивок. Не улыбка.

— Мирослав Игнатьевич, — её голос был низким, ровным и таким же холодным, как её взгляд. В нём не было ни девичьей робости, ни подобострастия. — Мой отец говорил, вы человек дела. Мне всегда интересны… перспективные знакомства.

«Вот! Наконец-то!» — взвизгнул Голод, и его вибрация внутри меня стала острой, как бритва. — «Слушай! Слушай её! Ни капли тепла! Ни грамма настоящего интереса! Чистейший, выверенный до микрона расчет! Она смотрит на тебя не как на мужчину. Она смотрит на тебя как на… актив! Как на землю, титул и эту твою дурацкую силу, которую можно вложить в дело! Боже, какая восхитительная пустота!».

Я почувствовал это и без его подсказок. Её слова были правильными, вежливыми. Она спрашивала о землях, о климате, о том, как управляюсь с урожаями. Но за каждым вопросом стоял холодный аналитический ум, оценивающий рентабельность, выгоду, стратегическую пользу.

— Говорят, ваши способности позволяют влиять на плодородие земли, — произнесла она, и в её голосе не было ни суеверного страха, ни восторга. Был лишь деловой интерес. — Это могло бы дать невероятное преимущество в экспорте пшеницы на северные рынки. Вы не думали о создании акционерного общества?

Я смотрел на неё, на эту идеальную, бездушную куклу, и меня охватывало странное чувство — смесь восхищения и леденящего ужаса. В ней не было ни капли фальши. Она была целиком и полностью продуктом этого мира — мира цифр, договоров и браков по расчету.

«Скажи ей, что её жемчуг выглядит дешево», — ехидно предложил Голод. — «Посмотрим, дрогнет ли это ледяное лицо».

Я, конечно, ничего такого не сказал. Я лишь вежливо улыбнулся — той самой, натянутой улыбкой, которой научился за этот вечер.

— Ваша осведомлённость поражает, сударыня. Но я пока лишь знакомлюсь с возможностями столицы. Не стоит забегать вперед.

Её синие глаза чуть сузились, уловив мягкий отпор. В них мелькнуло нечто — не разочарование, нет. Скорее, пересмотр тактики. Как шахматист, видящий неожиданный ход противника.