Проклятье дома Белозерских 4

Глава 2: Урок стали и земли

Утро на севере било в лицо, как ледяная перчатка. Воздух был таким резким и чистым, что им казалось больно дышать, но зато он моментально смывал остатки сна, заставляя кровь бежать быстрее. Идеальное время, чтобы вспомнить, что ты не только князь-хозяйственник, но и, как ни крути, воин. Пусть и не совсем обычный.

Плац перед усадьбой еще хранил ночную изморозь, хрустевшую под сапогами. Я стоял, поставив ноги чуть шире плеч, и пытался поймать ритм дыхания. В руках — тренировочный деревянный меч, тяжелый, неказистый, заточенный не на красоту, на выносливость.

Напротив, неподвижный, как один из менгиров с наших холмов, возвышался Перун. Его собственный «меч» — просто окованное железом полено — был беззаботно перекинут через плечо. Но глаза… его глаза видели все. Каждый мой зажим, каждое мелкое колебание корпуса, каждый предательский вздох.

— Ты над чем-то думаешь, — раздался его низкий, будто бы идущий из-под земли, голос. — Думаешь о письме отца. О столичных интриганах. О том, хватит ли зерна до весны. Ты размышляешь о чем угодно, только не о клинке в моей руке. Это первая и последняя ошибка.

Он не стал ждать моего ответа. Его атака была не яростным взрывом, а спокойным, неумолимым движением природы. Полено просвистело в воздухе, целясь мне в ребра. Я едва успел подставить свой меч, и удар отозвался огненной болью во всей руке, заставив отступить на шаг.

— Видишь? — невозмутимо констатировал Перун. — Земля под твоими ногами, князь. Чувствуешь ее? Нет. Ты в облаках.

«Дать ему в рожу!» — взвизгнул внутри Голод. — «Пусти меня! Я выжгу его дотла! Он посмел!..».

— Заткнись, — прошипел я себе под нос, снова занимая стойку. Я не стал слушать ни Голод, ни внутреннего паникующего Степу. Я сосредоточился на земле. На том самом холодном, твердом под ногами. Я представил, как от моих ступней вглубь уходят корни, прочно связывая меня с этим плацем, с этой землей. И ощутил знакомую, глубинную вибрацию Живы. Не для роста, нет. Для устойчивости. Для силы.

Перун атаковал снова. На этот раз — сверху, рубящий удар, способный раскроить шлем. Я не стал уворачиваться. Я встретил его удар своим.

Раздался оглушительный треск. Дерево о дерево. Но на этот раз я не отступил. Ноги, вросшие в землю, словно вобрали в себя всю энергию удара. Я лишь слегка подал колени, амортизируя, и остался на месте.

В глазах Перуна мелькнуло нечто… новое. Не одобрение. Но уважение. Микроскопическая доля уважения.

— Лучше, — бросил он. — Теперь атакуй.

Мы скрестили клинки. Уже не учитель и неумелый ученик. Два воина. Два разных стиля. Его — отточенный, выверенный тысячами часов тренировок, идеальный и смертоносный танец. Мой — грубый, непредсказуемый, интуитивный. Я не фехтовал — я отражал, уворачивался, использовал свою ловкость и ту самую связь с землей, чтобы быть неуклонным, как скала.

А потом это случилось. Он сделал молниеносный выпад, я уклонился, и его полено прошло в сантиметре от моего виска. И в этот миг я увидел крошечную брешь в его обороне. Миг, не больше.

И я ринулся в нее. Не думая. Действуя.

Мой деревянный меч рванулся вперед, но не прямо, а по диагонали, снизу-вверх, поднимая с собой комья мерзлой земли. Это был не фехтовальный прием. Это было движение фермера, вскапывающего поле. Усиленное яростью, концентрацией и той самой силой, что пульсировала у меня под ногами.

Удар пришелся в основание его меча, у самой гарды. И случилось невероятное. Рука Перуна, железная рука, что, казалось, не дрогнула ни разу в жизни, — дрогнула. Его клинок отвело в сторону. Он сделал полшага назад, чтобы восстановить равновесие.

Тишина повисла густая, как сливки. Мы замерли. Я — с поднятым мечом, тяжело дыша. Он — с отведенным в сторону оружием, глядя на меня с абсолютно непроницаемым лицом.

Голод ликовал:

«Да! Вот так! Еще! Добей! Сломай эту старую скалу!».

Но я опустил меч. Дрожь пробежала по моим рукам — не от страха, а от выброса адреналина и невероятного ощущения: я заставил его отступить. Его.

Перун медленно выпрямился. Он кивнул, всего один раз, коротко и деловито.

— Сила есть. Натиск… неожиданный. — Он покрутил запястьем, будто проверяя, все ли на месте. — Но это еще не победа. Я открылся, потому что не ожидал от тебя… пахоты. В следующий раз ожидать буду. Готовься.

Он снова принял стойку. Но теперь в его глазах горел не только долг учителя. Горел азарт. Интерес настоящего мастера, который наконец-то увидел в ученике не просто новичка, а потенциального соперника.

— Снова, — скомандовал Перун, и в его голосе впервые зазвучал металл. — Покажу, как пахарей встречают.

Я ухмыльнулся, снова ощущая, как по жилам разливается знакомый жар. Письма, интриги, столичные бояре… все это отступило на второй план. Остались только звон дерева, хруст снега под ногами, звенящая морозная свежесть и непроницаемое лицо моего учителя.

Это был самый честный разговор из всех возможных. И я был намерен его продолжить.

Удар должен был быть стремительным, как падающий камень. Я уже видел, как полено Перуна описывает короткую, смертоносную дугу, и все мое существо сконцентрировалось на том, чтобы парировать, уйти, ответить. Мускулы напряглись, земля под ногами загудела, отдавая силу.

И в этот миг из-за угла усадьбы появилась она.

Катерина.

Моя номинальная невеста, союзница по столичным интригам и, как ни странно, почти что друг. Она шла по плацу, совершенно не обращая внимания на нашу с Перуном смертельную пляску, с каким-то конвертиком в руках и легким, задумчивым выражением на лице. Как будто вышла на утреннюю прогулку.

Мое внимание дрогнуло. Смертоносное полено, летевшее в мою голову, вдруг показалось чуть менее важным, чем эта картина. Я на долю секунды замешкался.

Этого хватило.

Перун, с убийственной точностью, не меняя траектории, просто развернул кисть. Вместо лба его оружие со всего размаха угодило мне в бедро.