Проклятье дома Белозерских 4

Глава 3: Вещее падение

Тишина была слишком густой. Слишком натянутой, как пересушенная струна, готовая лопнуть от малейшего прикосновения. Она висела над всем княжеством, приглушая привычный гул жизни, и это начинало действовать на нервы. Не та тишина, что несет покой, а та, что предвещает грозу. Когда воздух заряжен и волен, а птицы замирают в листве, боясь вспорхнуть.

Я вышел на крыльцо, чтобы вдохнуть этот странный, притихший воздух. Осень вступила в свои права окончательно и бесповоротно. Лес стоял багряный и золотой, словно подожженный гигантским факелом. Воздух был холодным и острым, пах дымом, прелыми листьями и зрелой, уставшей землей. Красота невероятная, дух захватывающая. Но сегодня она не радовала. Она настораживала.

«Тишина», — лениво прошептал Голод где-то в подкорке. — «Скверная тишина. В ней пахнет гнилью. Чужой. Не нашей».

Я попытался отмахнуться от него, как от назойливой мухи. Может, это просто осенняя хандра накатывает? Все эти письма, предостережения… Может, я сам себя накручиваю?

И тут я увидел Гришку. Он шел через двор не своей обычной размашистой, уверенной походкой, а как-то неуверенно, почти крадучись. В руках он держал что-то темное, и выражение его лица было таким потерянным и испуганным, что у меня сердце екнуло.

— Мирослав!.. то есть, ваша светлость… — он остановился передо мной, запнувшись, и я наконец разглядел, что он нес.

Это были птицы. Небольшие, серые птички, воробьи да синицы. Человек пять или шесть. Они лежали бездыханные на его широких ладонях, их крошечные лапки поджаты, а глазки-бусинки затянуты мертвенной пленкой.

— Что это? — спросил я, хотя прекрасно видел, что это.

— Да в том-то и дело, что не пойму… — Гришка смотрел на них, будто надеялся, что они вот-вот оживут и улетят. — Иду я к конюшне, глядь — а они с неба падают. Как груши переспелые. Тихо так. Без крика. Просто… падают и все.

Он протянул их мне. Я взял одну из птичек. Она была еще теплой, мягкой. Ни ран, ни признаков болезни. Совершенно здоровая, казалось бы, птица. И мертвая.

— С чего бы? — пробормотал Гришка, с тоской глядя на небо, которое было холодным, ясным и абсолютно безмятежным. — Ястребов не видно, болезней никаких… Осень же, не замерзли же они?

Но он и сам понимал, что не замерзли. Морозов еще не было.

Я поднял голову, вглядываясь в лазурную высь. Ничего. Только пара воронов кружила высоко-высоко, словно черные дозорные.

И тут Голод внутри меня не просто шевельнулся. Он вздрогнул, как струна, и завыл тихо, на самой грани слуха.

«Чужая!» — зашипел он, и его голос был полон не ехидства, а первобытной ненависти. — «Чужая сила! Она здесь! Она душит! Она высасывает душу! Не из тебя… из них! Из малых! Из слабых! Чувствуешь?!».

Я замер, стараясь поймать то, о чем он говорил. И… почувствовал. Еле уловимое, тонкое, как паутина, колебание в воздухе. Не магия земли — нет. Что-то другое. Что-то холодное, безжизненное, вытягивающее все соки, всю самую малость жизненной силы, что была в этих крошечных созданиях. Не убивающее, а… опустошающее. Досуха.

Это было не похоже на темную, но живую силу Голода. Это было иное. Мертвое. Стерильное.

— Это не ястреб, — тихо сказал я, сжимая в ладони бездыханное тельце. Оно уже начало остывать. — Это… что-то другое.

Гришка смотрел на меня с немым вопросом, и в его глазах читался тот же животный ужас, что клокотал во мне.

— Колдовство? — прошептал он.

— Хуже, — ответил я, сам не зная, почему сказал именно так. — Это даже не колдовство. Это… отрава. Отрава для самой жизни.

Тишина вокруг сгустилась еще больше, став почти осязаемой. Она больше не просто раздражала. Она давила. И в этой тишине падение очередной птички с тонким, едва слышным стуком о землю прозвучало как пушечный выстрел.

Буря, которой я ждал, оказывается, уже началась. Она не пришла с громом и молниями. Она пришла тихо, с мертвыми птицами, падающими с чистого осеннего неба. И это было в тысячу раз страшнее.

След от крошечного бездыханного тельца на ладони жёгся, как раскалённый уголь. Тихое падение. Беззвучный крик. Отрава для жизни. Слова висели в морозном воздухе, густея, как кровь на снегу.

— Собирай всех, — мои собственные слова прозвучали глухо, будто из глубокого колодца. — Собирай всех, кто видел. Где ещё падали? Всё, что найдёшь. Сожги. Глубоко закопай. Известью.

Гришка, бледный, с глазами, полными суеверного ужаса, кивнул и бросился прочь, сжимая в руках свой мёртвый груз.

Я же развернулся и почти побежал, забыв про боль в ноге, про утреннюю усталость, про всё. Птицы. Маленькие, слабые. Первые. А кто следующий?

Дорога на скотный двор пролегала через всё то же неестественно притихшее пространство. Даже ветер, обычно резкий и бодрящий, сегодня замер, будто притаился. И от этого тишайшее мычание коров из-за забора звучало не умиротворяюще, а тревожно.

Я втолкнулся в широкие ворота. И тут же меня обступили запахи — навоз, сено, парное молоко. Обычные, здоровые, жилые запахи. Но сегодня в них висела нота чего-то чужеродного. Тонкая, едкая, как дымок от горелой шерсти.

Скотники, обычно шумные и занятые своим делом, столпились у дальнего загона. Их позы были напряжёнными, голоса — не громкими, а приглушёнными, совещательными. Увидев меня, они обернулись, и на их лицах я прочёл то же самое, что только что видел у Гришки: растерянность и страх.

— Ваша светлость! — старший скотник, дядя Архип, человек с лицом, как дубовая кора, снял шапку и смял её в руках. — Беда у нас… Не поймём, что…

— Покажите, — коротко бросил я, уже направляясь к ним.

Они расступились. В загоне, на свежей соломе, лежали две коровы. Не мёртвые. Нет. Они дышали, бока их тяжело вздымались, из открытых ртов вырывались хриплые, свистящие звуки. Но глаза… Глаза были остекленевшие от ужаса, дикие, они смотрели в никуда, не видя нас. Животные будто пытались вдохнуть полной грудью и не могли. Одна из них время от времени билась в странных, некоординированных судорогах.