Проклятье дома Белозерских 4

Глава 6: Первая атака

Просыпаться было похоже на попытку выплыть со дна смоляного озера. Каждое веко весило пуд, каждую мышцу словно налили свинцом. Не колдовство, нет — просто адская усталость, копившаяся неделями, и ночь, проведенная в попытках удержать невидимые щиты над усадьбой. Голод ворочался внутри лениво и нехотя, словно сытый удав, не желающий покидать теплое логово.

«Вставай, князь-труженик», — прошипел он в глубине сознания, и его голос был похож на скрип снега под сапогом. — «Солнце уже целует твои драгоценные поля, а ты валяешься, как последний барин».

— Отстань, — хрипло пробурчал я в подушку, заставляя себя сесть на кровати. В висках стучало. Руки дрожали. Но долг — он как тот самый Голод. Неумолимый и требующий своей доли.

Спускаясь к завтраку, я чувствовал себя призраком в собственном доме. Запах свежеиспеченного хлеба и жареной грудинки, обычно заставлявший желудок сжиматься от нетерпения, сегодня казался призрачным и далеким. Я механически жевал, слыша обрывки разговоров — Гришка с воодушевлением рассказывал Перуну о новом способе расставить дозорных, Арина что-то живо обсуждала с Одинцовым, и в ее голосе звенели те самые нотки, что заставляли меня насторожиться вчера.

А Одинцов… Он ловил мой взгляд и чуть заметно кивал. Без улыбки. Деловито.

«Готовы?» — спрашивал его взгляд.

«Как никогда», — отвечал мой.

Сегодня мы должны были ехать на север, к Чёрным болотам. На первую настоящую охоту.

Я уже мысленно составлял список того, что нам понадобится, откладывая в сторону тарелку с почти нетронутой едой, как вдруг дверь в столовую с треском распахнулась.

В проеме стоял староста деревни у амбаров, Степан. Лицо его было цвета пепла, глаза выпучены от ужаса, а на груди краснело грязное пятно — кажется, он бежал, не разбирая дороги, и падал.

Все разговоры мгновенно смолкли. Ложка, которую Арина подносила ко рту, застыла в воздухе.

— Князь! — выдохнул Староста, едва переводя дух. Он шагнул ко мне, пошатнувшись, и схватился за край стола, чтобы не упасть. — Ваша светлость… Беда…

Ледышка страха, острая и знакомая, прошла у меня по спине. Голод внутри мгновенно проснулся, насторожившись, как зверь, почуявший кровь.

— Говори, дядя Степан, — я поднялся, и мои собственная усталость куда-то испарилась. В теле зазвенела та самая ледяная ясность. — Что случилось?

— Зерно… — старик сглотнул, с трудом выговаривая слова. — В амбарах… Все запасы! Оно… оно гниет! Без причины! Вчера еще — золотистое, чистое, пахло солнцем… А сегодня… сегодня…

Он затрясся, и по его щекам покатились слезы безысходности.

— Сегодня оно черное, князь! Чёрное и склизкое, будто его месяц в воде вымачивали! И вонь… Стоит такая, что и духу не вынести! Гнилое! Всё гнилое!

В столовой повисла мертвая тишина. Я слышал, как снаружи щебечет какая-то птица. Такой обыденный, такой дурацкий звук.

А потом грохнул стул. Это вскочил Одинцов. Его лицо стало жестким, профессионально-бесстрастным, но глаза горели холодным огнем.

— Вези меня туда. Немедленно, — это был уже не гость, не собеседник. Это был следователь Тайной Канцелярии.

Но он опоздал.

Потому что первым на ноги вскочил я. И мир вокруг поменялся. Столовая, лица, солнечный свет из окна — всё это поблекло, стало фоном. Главным был тот леденящий ужас в глазах старосты и та чёрная, липкая картина, что встала у меня перед глазами.

Гнилое зерно. Не просто испорченный урожай. Это был удар ниже пояса. Точный, расчетливый, садистский удар по самому больному. По тому, что я создавал с таким трудом. По вере людей в меня, в завтрашний день. По моему долгу их кормить и защищать.

И тогда во мне что-то взорвалось. Не ярость. Не паника. Нечто гораздо более древнее и страшное.

Голод.

Он не шептал. Он ВЗРЕВЕЛ. Дико, торжествующе, с такой ненавистью, что стены задрожали.

«ОН ИДЕТ! ОН ЗДЕСЬ! ОН БЬЕТ ПО ТВОЕМУ САМОМУ ДОРОГОМУ! ПО ТВОЕЙ ЖИЗНИ! ПО ТВОЕМУ ХЛЕБУ! ДАЙ МНЕ ЕГО! ДАЙ МНЕ ЕГО СЕЙЧАС!».

И на этот раз я не стал его сдерживать.

Я шагнул к старосте, и, должно быть, выражение моего лица было таким, что он отшатнулся в ужасе.

— Веди, — прорычал я, и мой голос звучал на октаву ниже, гудел, как набат. — Покажи мне.

И мы двинулись к дверям — я, Одинцов, Гришка и Перун, сорвавшийся со своего места молчаливой скалой. Арина осталась сидеть за столом, белая как полотно, сжимая в руках свою ложку так, что костяшки пальцев побелели.

Я шел, и по моей коже бежали мурашки. Но это были не мурашки страха. Это была липкая, сладкая дрожь. Предвкушения охоты.

Враг вышел из тени. Он сделал свой ход.

И теперь очередь была за мной.

Мы вывалились из усадьбы на яркое, издевательски-веселое утро. Солнце било в глаза, птицы продолжали свой дурацкий щебет, и от этой нормальности, этого спокойствия мира сжималось сердце. Казалось, сама природа насмехалась над нашим ужасом.

Дорогу к амбарам, обычно такую знакомую и мирную, мы пробежали почти бегом. Одинцов двигался легко и стремительно, как гончая, пущенная по следу. Перун — тяжелой, несокрушимой поступью, его лицо было гранитной маской. Гришка бежал рядом со мной, и я слышал его сбивчивое дыхание — не от усталости, а от страха.

А внутри меня бушевал шторм.

Голод рвался наружу, он уже не просил — он требовал. Он бился о внутренние стенки моей воли, как хищная птица в клетке, почуявшая кровь.

«Ближе! Дайте мне это! Дайте мне вдохнуть это! Это наше! Это для нас!».

Я стиснул зубы, чувствуя, как по коже выступает холодный пот. Сдерживать его было все труднее. Он уже не был инструментом. Он был второй личностью, дикой, первобытной, жаждущей.

Еще не добежав, мы почувствовали запах.

Сладковатый, приторный, тяжелый запах гнили. Не тот здоровый запах преющей листвы или навоза. Это была вонь полного, стремительного разложения. Воздух стал густым, его будто можно было жевать.

Староста, добежав до большого бревенчатого амбара, остановился и, не в силах смотреть на это снова, просто отвернулся и уперся лбом в стену соседней постройки.