Проклятье дома Белозерских

Глава 3: Боярин-Простак

Прошло несколько дней. Вернее, несколько циклов странного солнца, которое здесь светило чуть ярче и чуть желтее, чем дома. Дни сливались в калейдоскоп роскоши, архаичной речи, запахов неведомых трав и постоянного, гнетущего ощущения игры, в которой я не знал правил.

Меня – Степу-Мирослава – переодели. Мою рваную школьную куртку и джинсы с благоговейным ужасом (и, кажется, тайным желанием сжечь) унесли. Вместо них на меня натянули одежды, от которых я чувствовал себя не то переодетой куклой, не то экспонатом в музее допетровского быта с элементами безумия.

Кафтан. Темно-зеленый, тяжелый бархат, расшитый золотыми нитями в виде спиралей ДНК (или так только мне казалось?), переплетенных с хищными птицами. Серебряные застежки с пульсирующими каплями янтаря внутри. Штаны – широкие, заправленные в сапоги из кожи… чего-то. Кожи, которая на ощупь напоминала теплый камень и слегка мерцала. На шее – кожаный шнур с тем самым Роковым Диском – оберегом. Он висел холодной, пульсирующей тяжестью, напоминая о люке, Костяне и невозможности всего этого.

Боярин Игнат, мой… отец… смотрел на меня с мучительной смесью надежды и растерянности. Его боль, казалось, немного притупилась, сменившись тихой тревогой. Он видел сына, но сын смотрел на мир глазами чужака, жадно сканируя резьбу на дверных косяках и пытаясь понять принцип работы светильников, похожих на застывшие капли жидкого солнца в хрустальных чашах.

– Сегодня выйдешь, Мирослав, – сказал он утром, голос старательно ровный. – В Грановитую Палату. Бояре… ждут. Увидеть тебя жаждут. Чудо узреть.

Жаждут. Слово прозвучало зловеще. Я представлял стаю хищников, принюхивающихся к диковинной добыче. Но отказаться? В этом мире, где власть боярина Игната ощущалась как физическое давление, это было равносильно прыжку в другой портал. Без оберега.

Дорога через боярские хоромы была испытанием. Широкие, высокие коридоры, стены которых были не просто стенами, а гигантскими полотнами из темного дерева, мерцающего металла и камня, с инкрустированными сценами битв с чудовищами, звездных карт и… чертежей неведомых машин? Мой внутренний «ботаник» ликовал и требовал остановиться, потрогать, изучить. Но меня вели. С одной стороны – дядя Прокофий, чья чешуйчатая накидка шелестела тихим предостережением. С другой – Агафья, чей строгий взгляд говорил: «Шаг влево, шаг вправо – считаются побегом, светик».

И вот он – портал в Грановитую Палату. Не просто дверь. Арка, обрамленная резными драконами, чьи глаза из рубинов следили за каждым входящим. Шум голосов, густой, как мед, запах дорогих вин, воска, пота и чего-то острого, пряного – тревоги? Любопытства? Злорадства?

Войдя, я остановился как вкопанный. Пространство. Огромное. Сводчатый потолок, расписанный небом с двумя лунами и странными созвездиями. Столы, ломящиеся от яств, которых я не узнавал. И люди. Десятки людей. Бояре и боярыни. Море роскошных кафтанов и сарафанов, затканных серебром, золотом, самоцветами, мерцающих энергетическими узорами. Перстни, браслеты, кокошники – все светилось, пульсировало, дышало скрытой силой. Это был не пир. Это был парад могущества, сотканный из света, ткани и древней магии (или технологии?).

И все взгляды – десятки пар глаз, острых, оценивающих, насмешливых, завистливых – устремились на меня. На Мирослава Игнатовича Белозерского. Чудом вернувшегося. Или… кем-то другим?

Тишина упала внезапно, как нож. Боярин Игнат, ставший рядом, выпрямился, его лицо – маска непроницаемости. Но я видел, как напряглись мышцы его челюсти.

– Сын мой, Мирослав, – громко, властно произнес он, – благодарением Сварога и силой родового оберега к нам вернулся!

Раздались сдержанные возгласы: «Слава!», «Чудо!». Но аплодисментов не было. Была тяжелая, звенящая тишина ожидания. Что дальше? Они ждали подтверждения чуда. Или его опровержения.

Дядя Прокофий тихо подтолкнул меня вперед.

- Поклонись, светик, – прошептала Агафья. – Низко. Руку к сердцу.

Поклониться. Простое действие. В моем мире – кивок головы. Здесь… целая наука. Я видел, как кланялись другие – плавно, глубоко, с определенным положением рук. Я попытался повторить. Согнулся в талии резко, как робот на смазке. Рука дернулась к груди, но попала на пульсирующий оберег, который от неожиданности вспыхнул ярче. Я инстинктивно дернул руку от него, как от горячего утюга. Получился не поклон, а какая-то судорожная попытка увернуться от собственного нагрудника.

Тишину разрезал первый сдержанный смешок. Где-то справа. Потом еще один. Чей-то шепот, громкий на фоне тишины:

– Глядите ж! Как медведь на цепи пляшет! Аль в Ином разучился?

– Игнат Всеволодович… сынка-то вашего, видать, не боярскому ремеслу учили, а пастушескому? – прошипел другой голос, старческий и ехидный. Боярин с лицом, похожим на высохшую грушу, в кафтане цвета запекшейся крови.

Жар ударил мне в лицо. Я почувствовал себя снова Степой на школьной биологии, когда за мой рассказ о кальмарах засмеялись. Только здесь ставки были выше. Насмешки были острее, злее, опаснее. Они не просто смеялись над «ботаником». Они пробовали на зуб статус Игната Белозерского через его «ущербного» сына.

Я поднял голову, пытаясь найти в этой толпе хоть один дружелюбный взгляд. Встретил лишь любопытство, холодную оценку или откровенную усмешку. Даже девушка с зелеными глазами (Лада, как шепнула Агафья), которую я видел в палатах, смотрела с жалостью и смущением.

– Мирослав Игнатович… изволил подзабыть наши обычаи, – проговорил боярин Игнат. Голос его был ровен, но я уловил в нем сталь и… боль. Глубокую, как та рана, что не зажила за десять лет. Он видел их насмешки. Видел мою неловкость. И это ранило его сильнее, чем любая сабля. – Путь сквозь Иное… не проходит бесследно для памяти.

– Оно и видать! – громко фыркнул боярин-»груша». – Память-то, может, и подгуляла. А манеры-то… словно у смерда с пашни! Прости, Игнат Всеволодович, режу правду-матку! Негоже боярскому сыну так… простонародно выглядеть!