Проклятье дома Белозерских

Глава 4: Территория Чужака

Радость отца. Хрупкая, как первый лед на весенней луже, она треснула и потонула в мутных водах боярского двора. После Грановитой Палаты даже роскошные покои, отведенные «чудом вернувшемуся сыну», казались не убежищем, а золоченой клеткой с решетками из косых взглядов и шепотков. Воздух здесь пах не воском и травами, а пудрой, притворством и холодной сталью – той, что пряталась в ножнах Владислава и во взгляде Арины.

Боярин Игнат приходил. Его мощная фигура заполняла дверной проем, но был он словно подраненный зверь. В глазах, обычно несущих тяжесть власти или глубину боли, теперь читалась растерянность. Радость его была отравлена. Отравлена ими – боярами, видевшими в возвращении Мирослава не благословение Сварога, а угрозу их интригам. Отравлена старшим сыном, Владиславом, чья ледяная вежливость была острее любой открытой вражды. Отравлена дочерью, Ариной, чей пронзительный, аналитический взгляд, казалось, сканировал душу на предмет фальши.

– Как себя чувствуешь, сын? – спрашивал он, садясь на резной стул, который скрипел под его весом. Его рука тянулась коснуться моего плеча, но замирала в сантиметре, будто боялась спугнуть мираж или подтвердить его нелепость. – Обычаи… сложны. Не гневайся на глупые речи. Забудешься.

Забудешься. Легко сказать. Когда прозвище «Боярин-Простак» уже витало по коридорам, прилипая к спине гуще бархата. Когда каждый неуклюжий шаг, каждое незнакомое слово вызывало сдержанный смешок или презрительное поджатие губ.

– Ничего, отец, – выдавливал я, пытаясь имитировать покорность, которой не чувствовал. Голос звучал чужим. – Привыкну. Память… может, вернется.

Он кивал, но взгляд его блуждал где-то за моей спиной, упираясь в резного дракона на стене. В его глазах читалась мука: как защитить это хрупкое чудо – сына, вернувшегося из небытия – от острых клыков его же мира? Как примирить кровную радость с жестокими реалиями власти? Он был могучим боярином, но против шепота двора, против холодной неприязни собственного наследника и настороженности дочери даже его власть казалась бессильной. Его любовь стала его слабостью, и все это видели. Особенно Владислав.

Старший брат. Владислав Игнатович. Наследник. Угроза.

Он не нападал открыто. Нет. Его оружие было тоньше. Он появлялся внезапно, как тень, на повороте коридора, когда я, под присмотром вечно бдительной Агафьи, пытался освоить лабиринт хором. Его черный кафтан сливался с тенями, а ледяные глаза выхватывали каждую мою неловкость.

– Брат, – его голос был гладким, как отполированный мрамор, но под ним сквозила сталь. – Заблудился? Хоромы наши, признаться, обширны. Требуют… привычки. Истинно боярской привычки. – Ударение на «истинно» было едва уловимым, но убийственно точным. Он смотрел на мои неуверенно поставленные ноги в мерцающих сапогах, на мой взгляд, жадно впивающийся в устройство светильника, а не в портреты предков. – Может, приставить к тебе слугу? Чтобы… направлял? А то неловко, ежели боярский сын споткнется о собственные ноги перед гостями. Опять же, оберег… не потеряй. Диковина редкая. – Его взгляд скользнул по пульсирующему диску на моей груди. Не зависть. Присвоение. Как будто этот артефакт уже был его собственностью, временно находящейся у неумелого пользователя.

Я молчал, сжимая кулаки в рукавах. Адреналин бил в виски. Не страх. Гнев. Чистый, животный гнев Степы, которого травили в школе, умноженный на ярость Мирослава, чье место и имя пытались украсть. Но открыто ответить? Это значило сыграть по его правилам, подтвердить свою «простонародную» несдержанность. Я лишь кивал, заставляя уголки губ дрогнуть в подобии улыбки.

«Коэффициент трения пола здесь явно ниже нормы. Физика, а не неловкость», – яростно думал я, глядя ему в ледяные глаза. Но слова оставались внутри.

Княжна Арина. Наблюдательница. Химик души.

Она не искала встреч. Но когда наши пути пересекались – в трапезной, у окон с витражами-созвездиями, – ее присутствие ощущалось физически. Она не говорила лишнего. Просто смотрела. Ее серые, дымчатые глаза, холодные и невероятно внимательные, сканировали каждое движение, каждую тень на лице. Она не смеялась, как другие. Не ехидничала, как Владислав. Она анализировала.

Однажды, когда я, оставшись на мгновение один (Агафья отвернулась за кубком), попытался осторожно ткнуть пальцем в мерцающую поверхность стола, пытаясь понять материал, ее тихий голос прозвучал прямо за спиной:

– Стол из древесины лунного ясеня. Пропитан смолой светляковых грибов. Тепло рук заставляет грибницу светиться сильнее. Нехитро. – Пауза. Ее дыхание едва касалось моего уха. – Но любопытно. Ты… исследуешь. Как алхимик субстанции. А не как боярин – владелец. Странно для… вернувшегося домой.

Я резко обернулся, натыкаясь на ее непроницаемый взгляд. В нем не было осуждения. Было чистое научное любопытство. Как к редкому жуку. И это было почти страшнее ненависти Владислава. Она видела не «Мирослава», не «Простака». Она видела чужака. Существо с иным мышлением. И это ее интересовало. Чем? Как потенциальной угрозой? Или как диковинным экспонатом? Я не знал. И это незнание сверлило мозг.

– Просто… необычно, – пробормотал я, отдергивая руку от стола, как от раскаленного железа.

– Да, – она чуть склонила голову, и в уголках ее губ дрогнуло что-то, отдаленно напоминающее улыбку, но без тепла. – Многое здесь необычно. Особенно для того, кто десять зим провел… в Ином. – Она произнесла «Иное» с особым ударением, будто ставя слово в кавычки. Потом плавно развернулась, ее серебристо-голубое платье зашуршало, как крылья ночной бабочки, и она растворилась в полумраке коридора, оставив меня с леденящим чувством, что я только что прошел первый, предварительный тест. И провалил его.

Как выжить? Вопрос висел в воздухе гуще ладана. Выжить не физически (пока что). Выжить как личность. Не сломаться под насмешками. Не дать растоптать себя Владиславу. Не стать объектом холодных экспериментов Арины. Не разбить окончательно и так надтреснутое сердце отца, который видел в тебе спасение, а получил проблему.