Проклятье дома Белозерских

Глава 6: Сталь и Воля

Тень Скуратова, сладкая и ядовитая, еще витала в углах горницы, когда во мне созрело решение. Оно родилось не из внезапной жажды воинской славы или желания угодить отцу. Нет. Это был холодный, жестокий расчет Степы, умноженный на инстинкт выживания Мирослава. Плац. Владислав. Его трость, хлеставшая по ногам и плечам. Его ледяной взгляд, обещавший куда худшее в следующий раз. И корни... Да, корни выросли из отчаяния и гнева. Но что, если в следующий раз Владислав подойдет с друзьями? Или с настоящей сталью? Что, если гнев не успеет прорваться, а ноги подкосятся от одного толчка?

Физическая слабость. Она была моей ахиллесовой пятой. В моем мире я проигрывал Косте и его братве в силе и ловкости. Здесь, в мире боярских интриг, древних даров и настоящих клинков, это могло стать смертным приговором. Дар Земли – вещь непредсказуемая, страшная. Мне нужен был фундамент. Прочный, как камень. Фундамент из мышц, выносливости и хотя бы базовых навыков, чтобы не упасть от первого же толчка и не дать себя прижать к земле, как тогда, на плацу, до того, как Земля взбунтуется.

Я пошел к отцу. Не в парадные покои, а в его «рабочую кузницу» – кабинет, где пахло кожей, металлом и озоном от странных приборов. Игнат сидел за столом, уставленным чертежами укреплений, на которых стены были пронизаны светящимися жилами, а башни увенчаны не флюгерами, а кристаллическими сферами. Он выглядел усталым, но когда увидел меня, в его глазах, пусть и на мгновение, вспыхнула искра той самой хрупкой надежды.

– Отец, – начал я, стараясь звучать тверже, чем чувствовал себя внутри. – Я… хочу учиться. Держать оружие. Ходить. Не падать. – Я не стал упоминать Владислава. Не стал говорить о страхе. Я указал на чертеж укрепления, на фигурку воина у ворот. – Хочу не быть слабым звеном. В стенах. В роду.

Игнат замер. Его перо, которым он делал пометки на пергаменте, зависло в воздухе. Он смотрел на меня не просто с удивлением. С восторгом. С облегчением. С ликованием человека, увидевшего долгожданный знак.

– Мирослав! – Он встал так резко, что тяжелое кресло отъехало назад. – Сын мой! Глаза Сварога прозрели! Ты… вспоминаешь? – В его голосе дрожала неподдельная радость. Он шагнул ко мне, схватил за плечи. Его пальцы впились в ткань кафтана. – Помнишь? Ты мальцом так и норовил! К деревянному мечу тянулся! Глаза горели, как угли! Прямо как теперь! – Он ошибался. Совсем. Мои глаза горели не воинственным пылом, а холодной решимостью выжить. Но он видел то, что хотел видеть: возвращение сына-воина, наследника славных традиций Белозерских, того самого, кто был похищен. Его боль утраты, его страх перед Даром, его тревоги о дворе – все отступило перед этим миражом.

– Я… не помню, – осторожно сказал я, не желая разрушать его иллюзию полностью, но и не в силах врать. – Но хочу научиться. С нуля.

– С нуля! Так и надо! – воскликнул Игнат, его лицо озарилось редкой улыбкой. Он похлопал меня по плечу так, что я едва устоял. – И учитель у тебя будет не из последних! Лучший! Перун его знает! Воевода Перун! Гроза врагов и… ну, скажем так, суровый наставник для друзей! Он тебя, сынок, в форму вгонит! Железную!

Само имя – Воевода Перун – звучало как удар грома. Игнат послал гонца, и вскоре в кабинете возникла Гора.

Не просто высокий человек. Ширококостный, могучий, как дуб, вырубленный из цельного гранита. Его кафтан из грубой, темно-синей ткани был туго стянут широким кожаным поясом с массивной бляхой в виде молнии. Лицо – словно высеченное топором: широкое, скуластое, покрытое сетью старых шрамов, самый заметный из которых рассекал левую бровь и уходил под седую, коротко стриженную щетину. Глаза – маленькие, глубоко посаженные, цвета грозового неба – серо-стальные, с искрами, похожими на далекие зарницы. Он вошел без стука, тяжело ступая сапогами, подбитыми сталью. Его взгляд, быстрый и острый, как клинок, скользнул по Игнату, а затем впился в меня. Не изучающе, как Арина. Не презрительно, как Владислав. Оценивающе. Как кузнец оценивает крицу – на предмет того, сколько ударов она выдержит, прежде чем превратиться в сталь или рассыплется в шлак.

– Вот он, Перун, – проговорил Игнат, с гордостью указывая на меня. – Сын мой, Мирослав. Вернулся. Чудом. И дух боевой в нем проснулся! Выкуй из него воина, старина! Как из меня когда-то!

Перун молча кивнул. Один раз. Коротко. Его голос, когда он заговорил, был низким, хрипловатым, как скрежет камней в горном обвале:

– Чудо, говоришь? Ну что ж… Чудеса на плацу видал. – Его стальные глаза метнули на меня колючий взгляд. Я понял – он знал про корни. Про грязь. И это его не впечатлило. – Посмотрим, что чудо сделает с куском стали в руках. И со своей задницей на плацу. Завтра. На рассвете. Не опоздать. – Он развернулся и вышел так же тяжело и неуклонно, как вошел. Разговор окончен.

Рассвет на плацу встретил меня пронизывающим холодом и предчувствием ада. Перун уже стоял посреди черных плит, похожий на мрачный менгир. Рядом с ним лежали два деревянных меча – грубые, тяжелые, больше похожие на дубины с перекрестьем. Увидев меня, он не поздоровался. Ткнул носком сапога в один из мечей.

– Бери. Держи. Не как баба прялку. Как оружие. Основа жизни. Или смерти.

Я поднял меч. Он был невероятно тяжелым. Деревянным! Баланс – отсутствовал напрочь. Рукоять натирала ладонь.

– Стойка, – рявкнул Перун. – Ноги! Шире! Колени согни! Не дрожи! Ты что, на ходулях? Землю чувствуй! Она тебя держит, или ты ей в тягость?!

Он подошел и ногой с силой ударил мне по голени, заставляя шире расставить ноги и глубже присесть. Больно. Унизительно.

– Меч! Поднять! К лицу! Рука сильная – вперед! Слабая – у приклада! Нет приклада? Значит, у рукояти! Держи! Не болтай, как язык у сплетницы!

Я поднял дубину. Рука дрожала от непривычной тяжести.

– Щит? – процедил я сквозь зубы.

– Щит? – Перун фыркнул, как разъяренный бык. – Щит тебе в бабьем тереме пригодится! Пока – меч! Меч – это атака! А лучшая защита – не дать врагу поднять свою! Движь!