Проклятье дома Белозерских

Глава 7: Перо Острее Меча

Боль в мышцах от ударов Перуна стала привычной. Жгучей, назойливой, но... знакомой. Как шум в ушах после концерта. Я научился с ней жить. Ладони, покрытые грубыми мозолями поверх старых ран, уже не так кричали от прикосновения к рукояти деревянного меча. Я все еще был неуклюжим щенком рядом с Грозой-Перуном, но теперь я не падал от каждого толчка. Я качался, спотыкался, но держался. И в стальных глазах воеводы иногда мелькало нечто, отдаленно напоминающее... удовлетворение? За то, что кривая не сломалась.

Но плац был лишь одним полем боя. Игнат светился от гордости, видя мое упорство в «воинском ремесле». Он видел в этом пробуждение крови, возвращение сына-воина. Он ошибался. Для меня это был лишь фундамент. Каменный блок, на который нужно было ставить стены. А стены этого мира были сложены не из гранита, а из правил. Причудливых, архаичных, бесконечно сложных правил боярского этикета, придворных интриг и политических игр.

Я наблюдал. За Агафьей, чьи поклоны перед разными чинами имели градусы точности, достойные секстанта. За Владиславом, чьи ледяные улыбки и колкие фразы были острее его шпаги. За самой Ариной, чье молчаливое присутствие на пиру могло значить больше, чем крик десятка бояр. И за Скуратовым, этой ядовитой тенью, чьи сладкие речи сплетали паутину лжи с пугающей легкостью.

Моя физическая слабость постепенно укреплялась. Но социальная? Я все еще был «Боярином-Простаком». Ходячей мишенью для насмешек и ловушек. Чтобы выжить, чтобы понять, откуда ждать удара (помимо очевидного – от Владислава), мне нужно было знать. Знать игру, в которую меня втянули. Знать правила, которые здесь были важнее законов физики.

Я пришел к Игнату после особенно изматывающей тренировки. Пот стекал по вискам, дыхание еще не успокоилось. Он сидел над картой новых рубежей, его лицо светилось отцовской нежностью при виде моего усталого, но решительного вида.

– Отец, – выдохнул я, опираясь о дверной косяк. – Я... хочу учиться. Не только мечу.

Игнат поднял голову, брови удивленно поползли вверх.

– Меч – основа, сын! – возразил он, но без прежнего фанатизма. – Но... что еще? Верховой езде? Стрельбе из лука? Все устроим!

– Нет. – Я покачал головой. – Хочу знать... как здесь все устроено. Правила. Кто главный после государя? Почему один боярин кланяется ниже другого? Что значат все эти титулы? Как... не опозориться за столом? – Последнее я добавил, вспомнив свой позор с кубком в Грановитой Палате.

Игнат замер. Его взгляд сменился с воинственного на... растерянно-радостный. Он отложил перо.

– Правила? Этикет? – переспросил он, будто я попросил объяснить устройство летающей колесницы. – Мирослав... ты и впрямь... необычен. – Он покачал головой, но улыбка тронула его губы. – Кровь бойца – это хорошо. Но голова... голова тоже нужна. Особенно нашему роду. – Он имел в виду не только меня, но и Владислава с его холодной спесью и Арину с ее отстраненным умом. – Ладно. Быть по сему. Учитель найдется. Даниил. Он тебе все растолкует. От Адама до наших дней. Только... – Игнат вдруг смущенно потер переносицу, – не пугайся его усердия. Он... любит свою науку. Слишком.

Даниил. Учитель. Хранитель знаний и... воплощенная скука.

Он появился на следующий день в моей горнице. Сухонький, седой, с лицом, напоминающим сморщенное зимнее яблоко, и глазами, горящими фанатичным огнем за толстыми линзами странных очков, сделанных не из стекла, а из какого-то прозрачного желтого минерала. Он был облачен в темно-коричневый, потертый до блеска камзол, пахнущий пылью древних фолиантов и сушеными травами. В руках – не меч, а увесистая папка, набитая пергаментами.

– Мирослав Игнатович! – его голос был тонким, пронзительным, как скрип несмазанной двери. – Чудо во плоти! Возвращенный! Какая честь! Какая возможность! Мы с вами, молодой человек, пройдем путь от истоков! От Великого Исхода из-за Туманных Гор! До текущих реалий Верховного Круга! Ничего не упустим! Ни-че-го!

Его энтузиазм был пугающим. Он уселся, разложил передо мной первый пергамент – схему, напоминающую древо, но вместо ветвей и листьев – сотни имен, титулов и стрелочек, указывающих на еще больше имен и титулов.

– Начнем с основ! – возвестил Даниил, тыча костлявым пальцем в корень древа. – Родоначальник! Князь Ратибор Мудрый! Его сыновья: Всеслав Воитель, основатель линии Черниговских; Добрыня Хитрый, родоначальник Смоленских; и наш прямой предок, Святогор Неукротимый! От него пошли Белозерские! Запомните имена его жен, детей, внуков, правнуков, двоюродных племянников по материнской линии в пятом колене... Это важно! Кровные узы – основа всего!

Он поливал меня потоком имен, дат, титулов, брачных союзов и кровавых распрей. «Боярин такой-то женился на дочери воеводы эдакого, что привело к союзу с родом сяких, но их сын поссорился с племянником князя таких-то из-за межи у реки Смородинки, что вылилось в локальную войну 1453 года от Основания Града...» Мои глаза слипались. Мозг, привыкший к четким формулам и логическим цепочкам, буксовал в этом хаосе архаичных имен, запутанных родственных связей и бесконечных «а вот его шурин...».

– А почему... – попытался я вставить слово, глядя на паутину родословной, – почему нельзя просто запомнить основных? И их титулы? Зачем все эти... пятиюродные племянники?

Даниил аж подпрыгнул на стуле, как будто я плюнул на алтарь.

– Как?! – вскричал он. – Да как же вы поймете, почему Боярин Петрок Зубр не подает руки Князю Мирославу Кривому (хотя они соседи!)?! Все из-за дела их прадедов! Из-за той самой межи у Смородинки! Или почему Окольничий Скуратов так любезен с вашим братом Владиславом? А потому, что бабка Скуратова по матери была из младшей ветви Глебовичей, которые породнились с Черниговскими через брак дочери воеводы... – Он снова погрузился в пучину имен и дат.

Скуратов. Это имя заставило меня насторожиться. Но связать воедино бабку Скуратова, воеводу Глебовича, дочь Черниговскую и нынешние любезности – было выше моих сил. Это была не логика. Это был лабиринт безумия.