Проклятье дома Белозерских

Глава 12: Сталь и Закон Ньютона

Прах Западного поля все еще скрипел на зубах, сладковато-горький привкус гнили и спасенных зерен – на языке. Но сегодня не было места земле. Сегодня был плац. И Перун.

Воздух здесь всегда вибрировал иначе. Не терпким гулом гнили или терпеливым пульсом сада. Здесь царил ритм ударов: дерево о дерево, сапог о утрамбованную землю, хриплое дыхание сквозь стиснутые зубы. И гнев. Гнев Перуна, его невысказанная, но осязаемая ярость на ученика, который чувствует землю под ногами как живое существо, но не может поставить правильно ногу в стойке. На «чудище», «белую ворону», «боярского сынка», чье присутствие оскверняет священный для него ритуал войны.

Солнце, беспощадное, как взгляд Скуратова, пекло макушку. Капли пота, соленые и едкие, заливали глаза. Рука, держащая деревянный меч- «болванку», онемела от локтя до кончиков пальцев. Каждая мышца плеча горела огнем, напоминая о бесчисленных, бессмысленных, казалось бы, повторениях одного и того же удара.

- Сверху вниз! По дуге! Не пили, как дровосек! Рука – плеть! Кисть – замок!

Перун стоял передо мной, как высеченная из гранита кариатида войны. Его собственный болван, потрепанный и страшный в его руках, казался продолжением костистой руки. Шрам через левый глаз дергался – верный признак нарастающего бешенства.

– Опять! – его голос, хриплый, как скрежет камней, ударил по ушам. – Где стойка, Мирослав Игнатович? Где?! Ноги – как у новорожденного теленка! Центр тяжести – где?! В пятках?! Или ты землю под собой ласкать собрался, а не биться?!

Из-под навеса, где укрывалась от зноя дворовая челядь, донесся сдержанный смешок. Знакомый, как нож в спину. Владислав. Он не упускал ни одной моей тренировки, ни одного унижения. Его трость с волчьим набалдашником покоилась на коленях, длинные пальцы лениво барабанили по дереву. Его холодные, насмешливые глаза ловили каждый мой промах, каждую потерю равновесия. Его молчаливое присутствие было хуже криков Перуна. Оно говорило:

«Смотрите все! Наследник Белозерских – жалкий калека в мире стали. Ни тебе мощи, ни благородства. Чудовище, играющее в воина».

Я попытался вновь занять стойку, перенести вес на переднюю ногу, согнуть колени. Но тело, изможденное ночными «слушаниями» земли, дневными баталиями с гнилью и пергаментами Даниила, отказывалось слушаться. Ноги дрожали. Спина гудела. В голове – каша из латинских названий плесневых грибов, степных поклонов и яростного шепота Земли под плацем.

– Дыши! – заорал Перун, делая шаг вперед. Его тень накрыла меня. – Или ты и дышать разучился? Боярин Игнат просил воина вырастить, а не… недоростка бледного!

Не бледного. Просто усталого. Очень усталого. И напуганного. И злого.

Злость поднялась из глубины, горячая и черная, как гниль на корнях пшеницы. Злость на Перуна за его тупую ярость. На Владислава – за его сладкую, ядовитую ненависть. На себя – за эту немощь. На этот мир – за то, что он требовал стать тем, кем я никогда не был. Физика… Биология… Здесь они были бесполезны. Здесь правили мускулы, скорость и жестокость. Все, чего у меня не было.

Перун атаковал. Не учебный удар. Настоящий. Болван, свистя, понесся к моей голове. Инстинкт кричал:

«Падай! Закрывайся!».

Но тело среагировало запоздало. Я дернулся назад, поднял свой меч в отчаянном блоке.

Удар!

Боль, белая и ослепительная, взорвалась в запястье. Кости хрустнули – или показалось? Меч выбило из онемевшей руки. Он с глухим стуком шлепнулся на пыль. Я отлетел назад, спотыкаясь, едва удержавшись на ногах. Воздух вырвался из легких со стоном.

– Тряпка! – проревел Перун, не скрывая презрения. Он даже не пошевелился, чтобы довершить. Просто стоял, его болван опущен вниз, но готовый в любой миг снова взметнуться. – Ни стойки, ни блока, ни духа! Что ты тут делаешь, Мирослав? Игрушки ломать? Иди к своей земле, к корням! Там ты хоть что-то можешь! Здесь? Ты – мишень. Медленная. Скучная.

Смешки под навесом стали громче. Особенно выделялся один – сухой, ядовитый. Это был Владислав. Я не видел его лица, но чувствовал насмешливый взгляд на своей спине, как прикосновение холодной стали. Я был мишенью, медленной и скучной. Слова жгли сильнее солнца. Бессилие сжало горло.

Я наклонился, чтобы поднять меч. Рука дрожала, запястье пульсировало болью. Земля под ногами откликнулась на мою ярость и боль. Она задрожала тонкой дрожью, как будто напоминала:

«Позови – и я поглощу их. Разверзнусь. Сотру в пыль».

Нет. Не так. Дядя Родион… Плац… Я не хотел быть разрушителем. Я хотел… выжить. Здесь и сейчас. На их условиях. Сталью. Скоростью.

Мои пальцы сомкнулись на рукояти деревянного меча. Шершавая древесина. Тяжелая. Неуклюжая. Как я. Я поднял голову. Перун смотрел на меня с ожиданием очередного провала. Владислав… где-то за спиной, его смех – как укус овода.

И тут… в разбитой, перегретой голове что-то щелкнуло. Не голос Земли. Не ярость. Что-то… знакомое. До боли знакомое. Мое. Степино. Физика. Первый закон Ньютона. Тело сохраняет…

Перун снова двинулся. Медленно, нарочито, давая время испугаться. Его болван занесен для очередного сокрушительного удара сверху. Все та же дуга. Все то же предсказуемое движение.

«…сохраняет состояние покоя или равномерного прямолинейного движения…».

Его плечо пошло назад. Вес перенесен. Центр тяжести… там. В его мощной правой ноге, чуть сзади. Он – как маятник. Предсказуемый. Рассчитанный.

«…если внешние силы не заставят его изменить это состояние…».

Внешняя сила. Это я. Но я – слаб. Мой удар не остановит его маятник. Значит… нужно не останавливать. Нужно… перенаправить. Усилить. Использовать его же силу. Его же импульс.

Рычаг. Точка опоры.

Перун занес меч выше. Мускулы на его руке вздулись буграми. Он собрался не просто ударить. Он собрался сломать. Мое сопротивление. Мой дух. Может быть, даже кость.

Время замедлилось. Шум плаца – смешки, звяканье сбруи у коновязи, крики где-то вдалеке – слился в глухой гул. Я видел только дугу, по которой пойдет его меч. Видел его опорную ногу. Видел точку – не на нем, а в пространстве между нами. Точку, где его сила, его движение, его неумолимая инерция могли стать… моими союзниками.