Проклятье дома Белозерских

Глава 13: Отражение и Режущие Знаки

Вода в кувшине была холодной, почти ледяной. Я плеснул ее на лицо, резко вдохнув от шока. Капли скатились по щекам, шее, затекли под ворот рубахи. Потом я поднял голову и замер.

Вода успокоилась, превратившись в темное, дрожащее зеркало. И в нем смотрел на меня чужой.

Не Степа. Не тот долговязый, сутулый ботаник в очках-велосипедах, который ковырялся в пробирках и вздрагивал от резких звуков в школьном коридоре. Передо мной стоял мужчина. Скулы стали резче, будто выточенные неделями напряжения и скудной пищи этого мира. Глаза... Боже, глаза. Глубоко посаженные, с тенями недосыпа под ними, но в них горел не прежний испуг, а напряженное внимание. Взгляд хищника, сканирующего местность. Или ученого, разглядывающего опасный образец. Линии рта – жестче. Подбородок – упрямее. И самое странное – пустота на переносице. Очки. Я даже не заметил, когда перестал их искать по утрам. Зрение... адаптировалось? Или мир стал четче сам по себе? А может, это был подарок Земли, чей пульс я теперь чувствовал кожей?

Я провел рукой по щеке. Щетина. Грубая, настоящая. Не пушок подростка. И рука... Ладонь, покрытая сетью свежих царапин и старых мозолей от рукояти меча. Пальцы, крепче сжимавшиеся, способные не только перелистывать страницы, но и нащупать точку опоры для рычага на запястье Перуна.

Сколько времени? Дней? Недель? Месяцев? Календарей здесь не было. Только смена сезонов, далекая пока, да нескончаемый цикл: плац – Даниил с его древами чинов – заброшенный сад – избушка Зилы – тревожный сон под шепот Земли и ледяной взгляд Владислава из темноты. Время спрессовалось, как старые пласты породы. Я был здесь. Становился этим. Мирославом Игнатовичем. Бояричем. Чудаком. Белой Вороной. Воином? Пока – выживающим. Но уже не тем, кого сметает первым порывом ветра.

Отражение моргнуло. В нем мелькнула тень того школьника – испуганная, растерянная. Я резко отвел взгляд. Нет. Не сейчас. Сегодня не до самокопания. Воздух за окном манил запахом хвои, влажной земли и чего-то дикого, незнакомого. Игнат вскользь упомянул о необходимости проверить дальние покосы у кромки Чернолесья. А Гришка, верный Гришка, с его вечным «Чую, барин, лес неспокоен нынче», уже ждал у конюшни. Не инспекция. Глоток свободы. Вдали от интриг, от плаца, от каменных стен, давящих даже когда их не видишь.

Мы ехали молча. Рыж подо мной шел упругой рысью, его медная шкура блестела в редких пятнах солнца, пробивавшихся сквозь высокий полог. Гришка на своем тяжеловозе-пони ковылял рядом, его коренастая фигура казалась вырубленной из того же дуба, что и деревья вокруг. Лес нарастал постепенно. Сначала знакомые березы и осины, потом все больше елей и сосен, старых, могучих, с бородами лишайника. Воздух густел, наполняясь смолистым ароматом, гнилостной сладостью прелых листьев и... тишиной. Не мирной. Настороженной. Птицы пели редко, отрывисто. Даже ветер шелестел в кронах осторожно.

– Чую... – начал Гришка, как всегда, не договаривая, но смысл висел в воздухе гуще смолы. Он принюхался, его нос, похожий на картофелину, сморщился. – Не по себе. Лес насторожился. Как перед волком.

Я тоже почувствовал. Не только тишину. Земля под копытами Рыжа вибрировала по-иному. Не глубинным, мощным пульсом, а поверхностной, нервной дрожью. Как будто что-то нарушило привычный ход вещей. Мы свернули с еле заметной тропы, направляясь к опушке, где должны были быть покосы.

И тогда я их увидел. Сначала краем глаза. Что-то не то на стволе старой, полузасохшей сосны у самой границы густого, почти непроходимого ельника.

– Стой, – бросил я Гришке, осаживая Рыжа.

Я соскочил с коня, подошел ближе. Гришка, кряхтя, последовал за мной, его рука привычно легла на рукоять тяжелого ножа за поясом.

Знаки.

Они были вырезаны на грубой коре, на уровне моей груди. Не глубоко, но четко. Не природные трещины, не следы зверя. Символы. Абсолютно чуждые. Геометричные, резкие, лишенные органики этого мира. Прямые линии, пересекающиеся под нечеловечески точными углами. Острые, как лезвия, треугольники, вписанные в окружности. Стрелы, указывающие вглубь чащи. Что-то отдаленно напоминающее стилизованную молнию или... ломаный луч. Материал вокруг надрезов был странным – не свежая, сочащаяся смолой древесина, а словно обугленный. Темный, сухой, мертвый на ощупь, даже когда я, преодолевая внутренний трепет, провел пальцем по одному из желобков. От него веяло не жаром, а холодной пустотой. Как от открытой дверцы морозильника в моем далеком прошлом.

– Что за чертовщина? – пробормотал я вслух, отдергивая руку. На кончиках пальцев осталось ощущение легкого онемения. Знакомая дрожь по спине – не страх, а возбуждение ученого перед аномалией. «Материал коры видоизменен на молекулярном уровне? Локальное вымораживание? Но источник...»

– Не к добру, – глухо проговорил Гришка. Он стоял в двух шагах, не приближаясь к дереву. Его лицо стало землистым, глаза сузились до щелочек, полных первобытного страха. Он не анализировал. Он знал. – Знаки режущие. Чужие. Не наши. Не лесные. – Он плюнул через левое плечо, древний жест от сглаза. – Как ножом по живому. Земля... она стонет тут. Тихим стоном.

Он был прав. Теперь, когда я сосредоточился, я почувствовал не просто дрожь. Боль. Тонкую, жгучую, исходящую от дерева и от самой земли под ним. Как будто знаки были не просто отметинами, а ранами. Воротами для чего-то холодного и чужеродного. Я огляделся. И увидел еще. На соседней ели, почти скрытый пластами серого лишайника – еще один символ. Иной, но столь же геометричный, столь же неестественный. И на валуне, покрытом мхом, у самого края ельника – третий. Высеченный в камне. Глубже. Старше? Или просто сделанный с большей силой?

– Их несколько, – сказал я тихо, чувствуя, как ледяной комок растет в желудке. Ученый в азарте отступил перед воином и просто человеком, оказавшимся на пороге чего-то непонятного и явно враждебного. – Как... вехи. Или... предупреждение.

– Или отметки для своих, – мрачно добавил Гришка. Он подошел к камню, не касаясь его, лишь склонив голову, будто прислушиваясь. – Чую... железом и снегом пахнет отсюда. Мертвым снегом. – Он выпрямился, его взгляд метнулся в глубь ельника, где царил полумрак, густой и непроглядный. – Не наша это работа, барин. Не людская. И не звериная. Это... Иное.