Проклятье дома Белозерских

Глава 17: Кровь на Тряпке и Холод Забытого Знака

Боль. Тупая, ноющая, пульсирующая в такт сердцу. Она пришла первой, пробившись сквозь свинцовую завесу сна. Потом – запах. Не пыли плаца или земли сада. Кисловатый, терпкий, знакомый – травяной отвар и старая кровь. И тепло. Тепло очага рядом.

Я открыл глаза. Потолок своей горницы плыл в полумраке. Сумерки? Или рассвет? Время потеряло ось. В горле – сухо, как в Ржавом Вихре. Я попытался пошевелиться – правая рука ответилась резкой, жгучей пронзающей болью. Память хлынула мутным, кровавым потоком: свист стали, ярость во взгляде Владислава, вздыбленная земля-щит, его крик «Урод!», каменное лицо Игната...

– Не дергайся, светик, – знакомый ворчливый голос прозвучал справа. – Шов расползется – заново шить придется. Ишь, изранился...

Агафья. Она сидела на низкой табуретке у очага, где тлели угли. В руках – окровавленная тряпка и глиняная чашка с темным, дымящимся отваром. Ее морщинистое лицо в оранжевом свете углей казалось древней ритуальной маской. Глаза, умные и усталые, смотрели на мою перевязанную тугой холстиной руку без осуждения, но с бесконечной усталостью знахарки, видавшей виды.

– Как... – голос скрипел, как несмазанная дверь. – Как Владислав?..

– Жив, – Агафья фыркнула, окуная тряпку в чашу. Запах полыни и тысячелистника усилился. – Злобствует. Клинком по покоям машет, слуг разгоняет. Боярин у него был... – она поморщилась, аккуратно промокая повязку, отчего боль вспыхнула с новой силой, – ...слова крепкие сказал. Да толку? Змея уязвленная – опасна вдвойне. Держись, больно будет.

Она прижала пропитанную отваром тряпку к ране. Мир вспыхнул белым огнем. Я вжал затылок в подушку, стиснув зубы, чтобы не застонать. Земля под домом, обычно такая отзывчивая, лишь глухо промычала, как потревоженный во сне зверь. Слишком мало сил. Слишком много боли.

– Вот и ладно, – пробормотала Агафья, видя, что я выдержал. Она сменила тряпку на чистую, начала бинтовать ловкими, костлявыми пальцами. – Дурак старший. Ослепленный спесью. А ты... – она посмотрела мне прямо в глаза, и в ее взгляде было нечто большее, чем просто знахарская забота, – ...ты силен, Мирослав Игнатович. Сильнее, чем думаешь. И Земля... Она – мать. Суровая. Но справедливая. Помни это. А теперь – спи. Травы в отваре сонные. Телу отдых нужен. Душе – тем паче.

Она ушла, унося чашу и окровавленные тряпки. Запах отвара висел в воздухе, густой и тягучий. Боль в руке утихла до глухого нытья, сменившись тяжестью во всем теле. Словно меня придавило той самой земляной грядой, что поднялась на плацу. Мысли о Владиславе, о его пустом, обещающем беду взгляде, об оценке Игната, о шепотах слуг – все это сползало куда-то в темноту, уносимое сонной волной трав. Я не стал сопротивляться. Провалился в черную, бездонную яму забытья.

----

Холод. Пронизывающий до костей. Не от мороза. От металла. От скользкого, липкого от чужого пота металла. Я не видел. Не мог открыть глаза. Что-то грубое, пахнущее дегтем и плесенью, туго стягивало лицо. Рот забит тряпкой. Горький, тошнотворный вкус.

Тряска. Жесткая, выбивающая дух. Я лежу ничком на чем-то твердом, деревянном. Дрожь телеги? Каждое подпрыгивание – удар по ребрам, по лицу, прижатому к полу. Руки и ноги связаны за спиной. Веревки впиваются в кожу. Дышать трудно. Сквозь тряпку во рту, сквозь мешок на голове – только хрип.

Звуки. Не мои. Скрип колес. Тяжелое, сопящее дыхание рядом. Не одно. Двое? Трое? Шаркающие шаги. Бряканье железа – оружия? Тихий, монотонный напев. Не песня. Мантра. Монотонная, ледяная, лишенная человеческого тепла. Слова незнакомые. Резали слух. Как нож по стеклу.

«...Кр'лтах в'рнтум... Глу'ина зо'ет... Холодом ве'ным...»

Страх. Не просто испуг. Животный, парализующий ужас. Безымянный. Идущий из самой Глубины, о которой шептала Зила. Он заполнял все, вытесняя мысль, волю. Я был куском мяса. Вещью. Везомой туда, где кончается свет и начинается Вечный Лёд.

Резкий толчок. Телега остановилась. Шаги. Грубые руки впиваются в плечи, переворачивают на спину. Больно. Сквозь мешковину – слабый отсвет. Факела? Лунный свет? Холодный. Синий.

Мантра смолкла. Тишина стала еще страшнее. Потом – скрежет. Как будто огромный нож точили о камень. Или... резали камень. Твердый, мерзлый звук. Методичный. Точный.

Руки схватили мои связанные ноги, потащили. Плечи скользили по неровному, холодному полу. Камень? Земля? Потом – резкая перемена. Тишина стала глухой, гулкой. Как в пещере. Воздух – спертым, пахнущим сыростью, гнилью и... ржавчиной. И всепроникающим холодом.

Меня бросили. Ударился головой о что-то твердое. Боль. Звезды в темноте под мешком. Потом – шаги удаляются. Скрип тяжелой двери? Засов?

Одиночество. Абсолютное. Темное. Холодное. И тишина. Только мое бешеное сердцебиение и прерывистый стон сквозь тряпку. И этот запах ржавчины. И... что-то еще. Что-то, что заставило меня, сквозь панику, сквозь боль, замереть.

Я лежал на боку, лицом... куда-то. И сквозь грубую ткань мешка, сквозь щель у самой земли, я увидел.

Не ясно. Размыто. Но...

Знак.

Вырезанный или выжженный на полу? На стене? Непонятно. Но он светился. Слабым, больным зеленоватым светом. Как гниющая луна. Геометричный. Режущий глаз. Прямые линии, пересекающиеся под нечеловеческими углами. Острые треугольники внутри круга. Стрела, вонзающаяся в центр. Тот самый. Как в лесу у Чернолесья. Как кошмар, ставший явью.

Режущий знак Культа.

Он был здесь. В этом ледяном аду. Над моей головой? Рядом? Он висел в темноте, этот больной зеленый свет, как глаз ненавистного божества из Глубины. Он был ключом. К моему страху. К моему похищению. К чему-то невообразимо большому и страшному.

И в этот миг, когда ужас достиг апогея, когда я готов был сойти с ума, сквозь мешок на голове пробился другой свет. Резкий. Горячий. И знакомый голос, ревущий как раненый медведь, полный ярости и отчаяния: