Проклятье дома Белозерских

Глава 19: Вопль Земли и Шаг в Пасть Тьмы

Каждый удар копыт Рыжа о землю отдавался в моих висках глухим стоном. Не просто стоном – предсмертным хрипом. Земля под нами не просто болела. Она истекала. Как зверь в капкане, перегрызающий себе лапу, лишь бы не чувствовать невыносимой боли, лишь бы не слышать зова Глубины, что зияла где-то в самом ее сердце.

Мы миновали ущелье Ржавого Вихря еще на рассвете. Казалось бы, вот он, рубеж, за которым начиналось нечто неведомое и страшное. Ан нет. За ним просто открылась бескрайняя, мрачнеющая с каждым шагом чаща. Чернолесье. Название говорило само за себя. Деревья здесь были выше, древнее, их стволы, покрытые лишайником цвета запекшейся крови, сплетались в непроницаемую стену. Воздух, обычно напоенный жизнью – хвоей, грибами, влажной прелью, – висел тяжелым, спертым саваном. Пахло гнилью. И ржавчиной. Той самой, из кошмара похищения, из подвала Культа. Слабо, но неумолимо. Как дыхание проказы.

– Чую, барин, – Гришка, ехавший следом на своем тяжеловозе, плюнул в сторону от тропы. Его плевок лег на пожухлую траву, и она тут же потемнела, словно обожженная. – Неладно. Совсем неладно. Лес не дышит. Замер. Как перед великой мором. Только тише. Хуже.

Он был прав. Это не было предупреждением о буре или волчьей стае. Это был конец. Медленный, но неотвратимый. Мой Дар, моя связь с Землей, превратилась не в силу, а в открытую рану, в которую лили раскаленную соль. Каждый шаг глубже в чащу был пыткой. Я чувствовал, как жизненная сила, та самая теплая, могущественная река, что питала корни, травы, зверей, не текла больше от ядра к поверхности. Она утекала. Стремительно, с жутким присвистом, как вода в пробоине тонущего корабля. Уходила в какую-то черную, ледяную пустоту. В ту самую Глубину, о которой шептала Зила своими пересохшими, запекшимися губами.

«Найди рану. Заткни ее. Земляной силой. Кровью, коли надо. Иначе… иначе лес станет мертвым. Реки – льдом. А земля… земля станет скорлупой над Вечной Пустотой».

Ее слова, пропитанные ужасом и отчаянием, звенели в ушах громче звона колоколов. Они смешивались с воем земли, с холодной липкостью ее слизи на моем плече, с пустым, бессильным взглядом отца в окне. Я сжал поводья так, что кожа на ладонях побелела. Рыж почуял напряжение, нервно встряхнул гривой, фыркнул. Верный. Но что он мог против того, что резало жилы самого мира?

Мы ехали молча. Слова были лишними. Да и не было сил. Все уходило на то, чтобы не сойти с ума от этого всепроникающего, раздирающего душу вопля. Он нарастал. С каждым шагом. С каждым вздохом спертого, мертвого воздуха. С востока. Туда, где Чернолесье сгущалось в непролазную, почти ночную мглу. Туда вел мой внутренний компас, откалиброванный болью умирающей планеты.

«Где больнее всего! Где вой громче!» – кричал мне ее кровавый взгляд.

Внезапно Гришка резко осадил коня. Его тяжеловоз захрапел, забил копытом, уши прижал к черепу.

– Стой! – прошипел он. Его рука легла на рукоять тяжелого ножа за поясом. – Чую… неладное. Тише воды, ниже травы.

Я остановил Рыжа. Прислушался. Не ушами. Кожей. Костями. Даром.

Вой… он не просто усилился. Он изменился. Из протяжного, надрывного стона превратился в сдавленный, булькающий хрип. Как будто где-то совсем рядом земля захлебывалась собственной кровью. И сквозь этот хрип пробивалось… пение? Нет. Не пение. Монотонное, ледяное бормотание. Знакомое до дрожи. Как в том кошмаре похищения. Мантра Культа.

«...Кр'лтах в'рнтум... Глу'ина зо'ет... Холодом ве'ным...».

Слова резали слух, как ножницы по стеклу. Они лились откуда-то справа, из-за черной стены вековых елей. Там же, откуда бил самый сильный, самый мучительный импульс боли.

Я слез с Рыжа. Ноги подкосились, земля встретила меня дрожью агонии. Я припал на одно колено, ладонь прижал к холодному, влажному мху. Закрыл глаза. И увидел.

Не глазами. Даром. Как будто сама Земля втянула мое сознание в свою истерзанную плоть.

Там, за деревьями, была поляна. Или то, что от нее осталось. Центр ее… проваливался. Не в яму. В черную, пульсирующую пустоту. Как гниющая рана на живом теле. Из этой раны сочился не гной – ледяной, мертвящий холод. Он вымораживал землю вокруг, превращая ее в серую, безжизненную пыль. Корни ближайших деревьев чернели, скрючивались, как пальцы умирающего. А по краю этой черной язвы, в странных, нечеловеческих позах, стояли фигуры в темных, рваных плащах с капюшонами. Их лица скрывали маски из грубо выделанной, почерневшей кожи. Они раскачивались в такт своей ледяной мантре, их руки с длинными, кривыми ножами чертили в воздухе знакомые, режущие глаз знаки. Те самые. Светящиеся больным зеленым светом во тьме моего кошмара.

И в центре этого круга, прямо над самой раной, на шесте из почерневшего дерева, висел… камень. Небольшой, темный, почти черный, с вкраплениями, мерцавшими тусклым, зловещим багрянцем. От него исходили тонкие, ядовитые нити энергии, которые впивались в края раны, расширяя ее. Заставляя плоть мира корчиться в невыносимой муке. Он был как нож, воткнутый в сердце и медленно поворачиваемый.

Режущий знак… не метка. Нож. Который воткнули и повернули.

Зилины слова обрели чудовищную плоть. Я отдернул руку, как от огня. Открыл глаза. Мир плыл. Тошнило. Гришка смотрел на меня, его корявое лицо было серым от понимания.

– Там? – прошептал он, кивая в сторону елей.

Я кивнул. Слов не было. Только холодный ужас и свинцовая тяжесть в животе. Мы нашли рану. И палачей. Хирурги пришли к умирающему пациенту, а операционная кишит демонами с ножами.

Белая Ворона стояла у края бездны. Крылья дрожали. Лес вокруг замер в предсмертной агонии, затаив дыхание. Вопль Земли сливался с ледяным бормотанием Культа в один чудовищный реквием. Следующий шаг вел не просто в чащу. Он вел в самое сердце тьмы, к ножу, вонзенному в живое тело мира. Один. С конем, солдатом, коротким ножом и веточкой вереска у сердца.

Я вдохнул спертый, смердящий воздух. Взял поводья. Глаза Гришки встретились с моими. В них не было вопроса. Только решимость волка, идущего на последний бой. Он достал из-за пазухи увесистую дубину, окованную ржавым железом.