Проклятье дома Белозерских

Глава 21: Рык Расколотой Матери

Триумф длился одно сердцебиение. Одно — бесконечное и ослепительное.

Гришка, вложив в удар всю ярость солдата и всю отчаяние защитника, достиг шеста. Его дубина, утяжеленная ржавым железом, со страшным, сухим треском обрушилась не на сам Камень-Нож, а на древко под ним. Гнилое дерево не выдержало — шест переломился пополам. Багровый кристалл, этот сгусток инфернальной пустоты, с оглушительным лязгом сорвался вниз, падая не в черную дыру, а на выжженную землю поляны.

В тот же миг меч Владислава, летевший следом, сверкнул, как молния. Не для красоты. С криком, в котором смешались ярость, страх и внезапный, дикий азарт борьбы с нечеловеческим, он рубанул по кристаллу, что валялся у его ног. Сталь встретила не камень — что-то хрупкое, стекловидное. Раздался звук — не звон, а взрыв тишины. Камень-Нож не разлетелся на куски. Он схлопнулся. Как лопнувший мыльный пузырь, наполненный тьмой. Багровый свет погас, оставив после себя лишь кучку черного, маслянистого пепла и волну ледяного ветра, что рванула от эпицентра, сбивая с ног.

Ритуал прервался.

Гул Теней оборвался на высокой, скрежещущей ноте. Пять безликих фигур замерли, словно марионетки с перерезанными нитями. Их струящиеся плащи застыли в неестественных складках. На миг воцарилась тишина, оглушительная после какофонии боли и шепота. Даже хрип Земли стих. Казалось, сам воздух затаил дыхание в ожидании… облегчения?

Я поднялся с колен у ели, чувствуя себя выжатым, как лимон. Но в груди вспыхнула крошечная искра надежды.

Получилось! Сорвали!

Гришка, тяжело дыша, опирался на дубину, глядя на черный пепел с немым вопросом. Владислав стоял над местом, где был кристалл, его меч опущен, лицо бледное, покрытое потом и сажей, но в глазах горел непривычный огонь — не только ненависти, но и потрясения от соприкосновения с истинным ужасом и… победы? Даже Еремей высунулся из-за деревьев, арбалет дрожал в его руках.

И тогда Земля заговорила.

Не стоном. Не хрипом. Рыком.

Глухим, чудовищным, идущим из самых недр грохотом, от которого задрожали кости в теле, а зубы сами собой сжались. Не звук. Это была сама вибрация ярости. Ярости загнанного в угол, измученного, разрезанного зверя, который наконец сорвался с цепи.

Поляна вздыбилась. Не как раньше — по моей воле, локально. Вся. Целиком. Как кожа на спине разъяренного быка. Земля под ногами перестала быть опорой — она стала волной. Грязной, каменной, несущейся волной разрушения.

— Обвал! — дико заорал Гришка, едва удерживая равновесие.

Но это был не обвал. Это было землетрясение. Не просто тряска. Это был гнев Расколотой Матери, вырвавшийся наружу после того, как в ее израненную плоть воткнули нож и дернули его, сорвав ритуал, но не исцелив рану. Освобожденная, но не успокоенная энергия агонии, плюс дикий рефлекс отторжения чужеродной скверны Камня — все это выплеснулось в катастрофический спазм.

С треском, грохотом падающих вековых деревьев и жутким скрежетом рвущейся каменной плоти, по центру поляны, прямо через то место, где зияла черная дыра (теперь лишь грязная воронка), рванула трещина. Не трещина — пропасть. Широкая, как телега, черная, как бездна, она разверзалась с чудовищной скоростью, пожирая края поляны, выворачивая корни деревьев наружу, как окровавленные кишки. Грязь, камни, обломки деревьев — все летело вниз, в зияющую черноту.

Тени не убежали. Они просто… растворились. Не от страха. Их работа была сделана. Ритуал, пусть и прерванный в финале, достиг критической точки. Он не выпустил То-Что-Под-Ней, но он разбудил ярость самой Земли. И теперь они уходили в тени, оставляя нас наедине с последствиями.

— Беги! К краю! — я закричал, хватая за руку ошеломленного Владислава и толкая его в сторону от растущей пропасти. Гришка, не теряя солдатской хватки, рванул к нам, увлекая за собой перепуганного Еремея.

Мы бежали, спотыкаясь, падая, поднимаясь под градом падающих веток и комьев земли. Земля плясала под ногами, как палуба корабля в шторм десятого балла. Грохот стоял такой, что заглушал собственные крики. Воздух был наполнен пылью и запахом развороченных недр — сыростью, серой и… кровью земли.

Я пытался чуять. Не для атаки. Для спасения. Где тверже? Где можно устоять? Но Дар был глух. Вернее, он был забит одним всепоглощающим сигналом: БОЛЬ. ЯРОСТЬ. РАЗРУШЕНИЕ. Земля не отвечала на просьбы. Она выла. Она мстила. За все. За нож Культа. За наше вторжение. За саму попытку грубо вырвать занозу, не залечив рану.

Пропасть росла, устремляясь не только вглубь, но и вдоль. Как черная молния, она рванула сквозь чащу, в сторону… поместья Белозерских. И не только. Я чуял ее направление — к Зиле, к деревням, к реке. Этот спазм ярости шел по жилам мира, угрожая разорвать все на своем пути.

— Не остановить! — захлебываясь пылью, крикнул Гришка, указывая дубиной на уходящую вдаль трещину. — Чую! Идет далеко! Очень далеко!

Владислав, бежавший рядом, вдруг остановился. Не от страха. Он смотрел на бьющуюся в конвульсиях землю, на растущую пропасть, на рушащийся лес. Его лицо, обычно искаженное презрением или яростью, было бледным и… пустым от осознания.

— Она… живая… — прошептал он, и в его голосе не было прежней ненависти. Был ужас. Чистый, первобытный ужас перед гневом того, что он считал бездушной грязью. — И она… уничтожит все…

Еремей, истерично всхлипывая, натянул арбалет и выпустил болт в растущую трещину. Болт бесследно исчез в черноте. Жалкий, беспомощный жест.

План? Его не было. Остановить землетрясение? Сила Степы была ничтожна перед гневом целой планеты. Убежать? Куда? Трещина могла дойти куда угодно.

Но отступать было нельзя. Бежать было некуда. Я посмотрел на черную пропасть, пожирающую мир. На Гришку с его немым вопросом. На Владислава, в чьих глазах гас огонь братоубийцы, затмеваемый страхом конца. На веточку вереска в моем кармане — теперь засохшую, почерневшую.