Проклятье дома Белозерских

Глава 22: Прах Культа и Тень Покровителей

Тишина после земляного рева была не покоем, а оглушительной пустотой. Как после удара колокола, когда слух еще не вернулся, а душа оглушена. Мир замер. Трещина, эта черная змея ярости, застыла, словно в изумлении перед собственным внезапным затишьем. Пыль медленно оседала, застилая вывороченную землю, сломанные деревья, изуродованную поляну серым саваном.

Гришка первым шевельнулся, как автомат, все еще сжимая мой рукав. Он тупо смотрел на замершую пропасть, потом на меня — безвольную ношу в руках Владислава. Молодой конюх был бледен, губы дрожали.

— Он… он живой? — хрипло выдохнул он.

Владислав, державший меня как горячий уголь, которого нельзя уронить, но страшно держать, резко кивнул. Его собственное лицо было маской потрясения. Он смотрел не на меня, а на свои руки, на землю под ногами. На тишину. Земля больше не выла. Она дышала тяжело, прерывисто, как после страшного приступа, но жила. И этот факт, после пережитого ада, казался чудом большим, чем любое колдовство.

— Жив, — глухо подтвердил Владислав. Его голос был чужим, лишенным привычной язвительности. — Но… пустой. Как выпотрошенный заяц. Еремей!

Оруженосец, сидевший на корточках и всхлипывающий, вздрогнул.

— С-сюда, боярин!

— Коня! Моего! Быстро! И своего! Мы везем его назад. Живым. — Приказ прозвучал привычно, но без прежней спеси. Это был голос человека, увидевшего пропасть и едва удержавшегося на краю.

----

Возвращение было похоже на въезд в иной мир. Лес, еще недавно корчившийся в агонии, затих. Птицы не пели, но и не кричали в ужасе. Воздух был тяжел от пыли и запаха развороченной земли, но ледяной шепот Культа исчез. Словно гигантскую, гнойную опухоль вырезали, оставив больную, но очищенную рану.

У границ поместья Белозерских их встретил Перун. Не один. С отрядом боярских ратников, закованных в железо, с лицами, окаменевшими от увиденного по пути — трещины, поваленные леса, развороченные покосы. Лицо оружейника, всегда свирепое, сейчас было как высеченный из гранита барельеф ярости. Он увидел Владислава, ведущего под уздцы своего коня, на котором, как тряпичная кукла, сидел я, поддерживаемый Гришкой. Увидел их изорванную одежду, пыль, кровь и пустоту в глазах.

— Где? — одно слово Перуна прозвучало как удар топора.

— Там, — Владислав махнул рукой в сторону Чернолесья, его голос был безжизненным. — Ритуал… резали землю. Сорвали. Но она… взбесилась. Он… — он кивнул на меня, — утихомирил. Ценой себя. Тени… растворились. Но гнездо… там.

Перун не стал спрашивать подробностей. Его глаза, буравящие бледное, безжизненное лицо, сузились. Он кивнул двум ратникам.

— Везите Мирослава Игнатовича к Агафье. Не останавливаясь. Скажите — Зилу звать. — Потом его взгляд, холодный и неумолимый, вернулся к Владиславу. — Ты. Покажешь дорогу. Все, кто может держать оружие — за мной. Остатки этой нечисти выжжем каленым железом.

Он не ждал согласия. Это был приказ. Владислав, после секундного замешательства, лишь кивнул. Гордыня была сожжена в горниле земляного ада. Остался солдат, видевший врага лицом к лицу.

----

Пока меня бережно несли в хоромы, к теплу и травяным отвалам Агафьи, пока Зилу, бледную, но с потухшим безумием в глазах, спешно доставляли в поместье, по лесу прокатился праведный гнев Белозерских.

То, что нашли Перун и Владислав на поляне и вокруг, было не армией, а прахом Культа. Ритуал, прерванный в самый пик, словно сломал хребет сектантам. Часть Теней, видимо, просто рассеялась с уходом силы Камня-Ножа. Другие, более фанатичные, встретили ратников в явном бою. Но это был не бой. Это было избиение. Ярость Перуна, подогретая рассказами Владислава и видом развороченной земли, смешалась с холодной яростью ратников, увидевших последствия «работы» секты. Тени, лишенные своих иллюзий в свете дня и яростного натиска, оказались уязвимы. Их черные плащи рвали сталью, их маски сбивали ударами алебард. Несколько фигур, видимо, жрецов, покончили с собой странными, изогнутыми кинжалами при приближении, испуская предсмертный шипящий выдох в никуда. Их тела быстро почернели и рассыпались, как трухлявое дерево.

Очаг был разорен. Ритуальные предметы — сожжены. Знаки — стерты. Остались лишь вонь серы, черные пятна на земле и чувство… гнетущей незавершенности. Главные пауки, те, что дергали нити издалека, ускользнули. Но гнездо было раздавлено. Прах Культа развеялся по ветру Чернолесья.

Тем временем, в другом месте, разыгрывался иной финал. Окольничий Скуратов, всегда такой проницательный и спокойный, словно почуял землетрясение не только физическое, но и политическое. Когда гонец от Игната (после краткого, ледяного доклада Владислава и Перуна) прибыл в его московские палаты, чтобы «пригласить» на беседу, Скуратова уже не было. Он исчез, словно дым.

Но Перун был хитер, как старый волк. Он знал привычки лис. Переправы. Особенно ночные, тихие. У излучины Москвы-реки, где тени были гуще, а стражники ленивее, небольшая группа верных людей Перуна перехватила скользкую, закутанную в темный плащ фигуру, пытавшуюся сесть в неприметную лодчонку. При нем — не алмазы, но увесистый мешок с документами и золотыми новгородками.

Скуратов не сопротивлялся. Когда факелы осветили его бледное, но безупречно спокойное лицо, он лишь вздохнул, как человек, уронивший последнюю фигуру в проигранной партии. Его глаза, острые и всепонимающие, скользнули по лицам стражников, словно запоминая, но без страха. С достоинством обреченного.

— Ну, что ж, — произнес он тихо, почти вежливо. — Видно, игра моя окончена. Везите к вашему боярину. Будет, о чем поговорить. — Но перед тем, как его скрутили, его взгляд на миг метнулся куда-то вверх, за кроны деревьев, к темным звездам. Поклон. Легкий, едва заметный. Не стражникам. Туда. В пустоту. К тем, чьи тени остались не задетыми. Тайные покровители оставались в тени.

----

Я не видел ни триумфального возвращения отряда Перуна, ни позорного въезда под конвоем Окольничего Скуратова в усадьбу. Я плыл в черной, бездонной воде. Иногда сквозь толщу доносились обрывки звуков: тихий плач Агафьи, скрипучую ворчливость Зилы («Ишь, выгорел, как лучина!»), мерные шаги у дверей — то ли Перуна, то ли Игната. Чувствовал запахи: горьких отваров, сосновой живицы, теплой овечьей шерсти. И… Землю. Не кричащую. Не рычащую. Страдающую, но засыпающую. Как зверь, вылизывающий глубокие раны. Моя сила была на нуле, связь — тонкой, как паутинка, но она была. Земля знала, что ее Страж жив. И спал.