Проклятье первого уровня

Глава 3

Инцидент в Сереброставе не сошёл Громову с рук. Вернувшись, он получил выговор от лорда Крегана за «недостаточный контроль над инструментом и потерю эффекта». И Громову нужно было выместить злость.

Я лежал на соломе, каждая клетка моего тела ныла, словно после лихорадки. Я пытался устроиться поудобнее, чтобы тянуло не так сильно, но этого у меня не получилось.

Двое солдат, молчаливые и мрачные, вытащили меня и поволокли по бесконечным коридорам. Я догадывался, куда меня ведут. В маленькую, душную комнату без окон. Белая комната. Я там был уже раз пять. В ней не было следов крови или грязи, её тщательно отмывали. Но в воздухе витал запах металла и пота. Мне кажется, что сама комната его источала.

Громов уже был там. Он снял латы и остался только в потной рубахе. В руках у него был гибкий прут из чёрного дерева.

— Встань к стене, Нуль, — сказал он тихо. Голос был лишён привычной грубой бравады.

Я прислонился спиной к холодному камню. Тело инстинктивно пыталось вжаться в стену. Руки похолодели, а к горлу подступил ком.

— Сегодня ты подвёл меня, — Громов медленно расхаживал от стены к стене. — Из-за твоего… сбоя… старикашка умер как мученик, а не как трус. Город теперь не боится нас. Они жалеют его! Жалеют! — он с силой ударил палкой по себе по ладони. Сухой звук наполнил комнату. Я инстинктивно дёрнулся. — Мне нужен был спектакль отчаяния. А получилась слезливая драма. Кто виноват?

Я молча пялился в пол. Любой взгляд мог быть расценен как вызов.

— Я спрашиваю, кто виноват? — Громов остановился напротив и наклонился к моему лицу. От него пахло дешёвым бренди и яростью.

— Я… — выдавил в ответ.

— Правильно, — Толстяк расплылся в мерзкой улыбке.

Первый удар пришёлся по рёбрам. Острая, жгучая боль пронзила всё тело. Я закусил губу и сильнее прижался к стене.

— Ты думаешь, ты особенный? — шипел Громов, нанося методично удары по бёдрам, икрам и предплечьям. — Ты вещь. Дорогая, полезная вещь. И когда вещь ломается или ведёт себя неправильно, то её… настраивают.

Боль накатывала волнами. Слёзы проступили на глазах и невольно скатились вниз. Я старался не давать ему наслаждаться этим. Пытался концентрироваться на дыхании. Вдох на замахе, выдох на ударе. Помогало слабо, но немного успокаивало. Старался прокручивать в голове путь до этой комнаты, пытался вспоминать лица солдат, горожан. Хоть что-то, чтобы отвлечься.

— Молчишь? — Громов отдышался. Пот стекал с его висков. — Хорошо, давай поговорим о другом. О Гидеоне. Он много времени проводит с тобой. О чём вы там шепчетесь, а?

Ледяная волна прокатилась по спине. Лёгкие опустели.

— Он… учит меня, — выдавил я.

— Учит? Чему? Читать? Считать? — Громов фальшиво рассмеялся. — Нашей вещице не нужно уметь читать! Ей нужно умирать по команде! Может, он тебя учит чему-то другому? Может, готовит к чему-то?

Удар по коленной чашечке. Я сдавленно вскрикнул и пошатнулся.

— Нет! — выкрикнул я. — Он просто… жалеет.

— Жалеет? — Громов взревел. — Здесь никто никого не жалеет! Здесь либо давят, либо давятся.

Он отступил, тяжело дыша. Палка в его руках дрожала, не сильно, но я смог заметить. Он бил резко, слишком резко. Как будто спешил доказать, что всё ещё главный. Что он всё ещё контролирует.

— Завтра, — проскрипел Громов, — Гидеона будут допрашивать. Псы Крегана. Без меня. Они знают как задавать вопросы. И если он говорит с тобой не по уставу… тебе будет хуже. В разы.

Он швырнул палку в угол и вышел, хлопнув дверью.

Меня почти доволокли в подвал. Всё тело горело, внутри всё дрожало. Но боль была ничтожной по сравнению со страхом за Гидеона. Старик был единственной нитью к человечности, к знаниям, к надежде. И теперь эту нить могли оборвать.

В клетке меня ждала миска с холодной похлёбкой и маленький смятый клочок пергамента под ней.

Трясущимися руками я развернул его. Кривым, детским подчерком было написано: «Гидеон сказал: учи урок. Цепь рвётся в самом крепком звене, если знать, как оно устало».

Я сжал записку в кулаке. Боль всё ещё жгла, но мысли становились чётче. Громов сегодня показал свою истинную суть. Он был трусом. Его сила построена на страхе других. И когда этот страх давал трещину, он паниковал и пытался заткнуть её новой жестокостью. Он не был всесильным. Он просто бил и надеялся, что никто не заметит дрожь в его руках. Не важно, чего именно он боится, главное, что в нём уже сидит этот страх.

Медленно, превозмогая боль, я доел похлёбку. Силы были нужны. Мозгу нужна еда.