Проклятье Холодного Короля

Глава 4

Милена

Пот выступил над верхней губой, пока я стояла перед резными дверями покоев короля. Сердце колотилось так, будто хотело вырваться из груди. Я сжала кулаки, пытаясь унять дрожь, и заставила себя постучать. Удар вышел слабым, робким, но эхо разнеслось по коридору.

— Войди, — раздался холодный, спокойный голос.

Тяжёлая дверь поддалась легко, словно приглашая в ловушку. Я переступила порог, и моё дыхание замерло. Покои короля были такими же ослепительно белыми, как весь замок, но здесь свет казался ещё ярче, отражаясь от мраморных полов и хрустальных люстр. Высокие окна с витражами бросали цветные блики на стены, украшенные редкими гобеленами с серебряной вышивкой. В дальнем углу, за массивным столом из тёмного дерева, сидел Холодный Король, склонившись над кипой бумаг. Его маска сверкала в солнечном свете, а перо в руке двигалось с размеренной точностью.

Он не поднял головы. Я замерла, не зная, что делать, и сделала шаг ближе, затем ещё один, пока не остановилась у края стола. Тишина давила, и я чувствовала себя незваной гостьей.

— Я… я здесь, — прошептала я, когда молчание стало невыносимым.

Король вздохнул, отложил перо и наконец посмотрел на меня. Его маска, усыпанная бриллиантами, поймала свет, и я невольно прищурилась.

— Похоже, первым делом нам нужно заняться твоими манерами, — сказал он, и его голос был холоден, как зимний ветер. — И осанкой. И внешностью.

Его слова больно ранили, будто удар ножа. Я опустила голову, чувствуя, как щёки горят от стыда. Мои руки инстинктивно потянулись к платью, чтобы теребить подол, но я заставила себя остановиться.

— Кто ты? — вдруг спросил он, и в его голосе мелькнула нотка раздражения.

Я растерялась, не понимая вопроса.

— Я Милена? — пробормотала я. — Ваша новая служанка?

Он покачал головой, и маска сверкнула.

— Нет. Ты личная служанка бессмертного короля, а не какая-то растрёпанная, съёжившаяся девчонка.

Я прикусила губу, не зная, как ответить. Слёзы подступили к глазам, но я заморгала, чтобы прогнать их. Он поднялся, высокий и грациозный, и я невольно отступила на шаг.

— Я многого от тебя требую, — сказал он, обходя стол. — Некоторое придётся учить долго, но главное — ты представляешь меня. Ты должна быть грациозной, умелой, уверенной. Каждое слово, каждый жест должны быть продуманными. Понимаешь?

Я покачала головой, чувствуя себя ещё глупее.

— Нет, — тихо призналась я.

— Поймёшь, — отрезал он и указал на угол стола. — Каждый раз, входя ко мне, стучи один раз, входи и стой здесь, пока я не обращу на тебя внимания. Никогда не смотри мне в глаза. Отвечай только «Да, Ваше Величество» или «Нет, Ваше Величество», если не требуется иного. Стой прямо, смотри вперёд. Не тереби платье и не кусай губу.

Я поспешно отпустила губу, выпрямилась и уставилась на стену, чувствуя себя побитой собакой.

— Да, Ваше Величество, — выдавила я.

Уголок его рта дрогнул, словно в намёке на улыбку.

— На первый звон ты приносишь завтрак и ставишь поднос сюда, — он указал на край стола. — На третий звон — обед, на шестой — ужин.

Я взглянула на круглый столик в углу, накрытый белой скатертью. Он был изящным, идеально подходящим для трапезы.

— Почему вы едите за рабочим столом, когда у вас есть такой красивый обеденный? — вырвалось у меня.

Он замер, и я поняла, что нарушила его правило. Его вздох был тяжёлым, почти раздражённым.

— Я всегда ем один, — сказал он. — Могу заодно работать. И не перебивай.

Я сжалась, но он продолжил, будто не заметил:

— Никогда не задавай мне вопросов. Ты одна будешь убирать мои покои, стирать бельё, заботиться о гардеробе. Ты будешь стоять рядом на важных встречах и сопровождать меня на приёмах с другими правителями. Полагаю, ты не умеешь прислуживать за столом.

— Нет, Ваше Величество, — пробормотала я, чувствуя, как земля уходит из-под ног.

Он скрестил руки и покачал головой.

— Тогда начнём с малого. Ты будешь со мной сегодня, завтра и послезавтра, пока твои манеры не станут приемлемыми.

Сердце заколотилось при мысли о том, чтобы быть запертой в его покоях, стоять по стойке смирно и молчать. Он подошёл к гардеробу, вытащил шёлковую рубашку и вернулся. Я старалась стоять прямо, глядя на стену, но его близость заставила меня вздрогнуть. Он остановился слишком близко, и я почувствовала тепло его дыхания.

— Шьёшь? — спросил он.

— Немного, Ваше Величество, — неуверенно ответила я.

Он сунул мне рубашку, и я едва удержала её дрожащими руками.

— Ты будешь шить мои рубашки.

Я посмотрела на ткань — мягкую, белоснежную, с едва заметными швами. Подняв взгляд, я случайно заглянула под край его маски и увидела глаза — зелёные, тёплые, совсем не подходящие его холодному образу. Я ахнула и тут же опустила взгляд.

— И никогда не упоминай мои рубашки, их покрой или то, что ты их шьёшь, никому! — рявкнул он.

Я съёжилась, не понимая, почему он так разозлился. Кому какое дело до его рубашек? Его паранойя пугала, и я решила быть осторожнее. Если он так одержим тайнами, он действительно может быть безумцем.

— Да, Ваше Величество, — прошептала я.

Он отошёл к столу, а я взглянула на гардероб. Полки были забиты такими же рубашками, каждая идеальная. Я не удержалась:

— Но у вас их так много…

Он не ответил, но я почувствовала его раздражение.

— Корзинка для шитья у кресла, — сказал он, садясь. — Некоторым девушкам помогало разобрать рубашку, чтобы понять, как она сшита.

Я подошла к креслу у окна и села, стараясь устроиться изящнее, когда услышала его вздох. Рубашка оказалась невероятно сложной: двойной слой ткани, швы спрятаны так, чтобы не касаться кожи. Я вертела её, теряясь всё больше. Зачем такие сложности? У подола я нашла странный шов — широкий, сделанный снаружи. Неужели шить придётся, засунув руку внутрь? Я открыла рот, чтобы спросить, но вспомнила его запрет и уткнулась в работу.