Проклятье Холодного Короля

Глава 7

Милена

Зима в горах была суровой, её дыхание пробиралось сквозь щели в каменных стенах замка, но я почти не чувствовала холода. Впервые в жизни я спала в настоящей кровати, утопая в пуховых подушках и укутываясь в мягкие шерстяные одеяла, пахнущие лавандой. Камины в каждой комнате горели день и ночь, наполняя воздух теплом и треском поленьев. Моя комната, с её высоким потолком и тяжёлыми шторами, казалась мне дворцом, хотя я всё ещё не могла поверить, что она моя. Дома я делила колючий матрас с сестрой, а зимой мы жались друг к другу, чтобы не замёрзнуть. Здесь же я засыпала в роскоши, которой не знала, и это пугало меня почти так же, как сам король.

Служить Холодному Королю становилось легче, хотя слово «легко» едва ли подходило. Он был молчалив, говорил только по делу, и его присутствие ощущалось, как тень, всегда где-то рядом. Иногда я забывала о нём, погружённая в свои задачи, и тогда его голос, резкий и холодный, возвращал меня к реальности. Но страх, что сжимал моё сердце в первые недели, притупился. Я подавала еду, стараясь не пролить чай и не перепутать приборы. Выполняла его поручения — приносила книги, чистила его покои, поддерживала огонь в камине. По утрам я практиковалась в шитье его рубашек, сидя у окна, где свет падал на ткань, выявляя каждый неровный стежок. Мои пальцы всё ещё колола игла, но прогресс был — швы становились аккуратнее, хоть и далеки от совершенства.

Днём я протирала странные безделушки, расставленные по покоям короля: бронзовые статуэтки в виде птиц, хрустальные шары, переливающиеся в свете свечей, и маленькие шкатулки, запертые на крошечные замки. Я подметала мраморные полы, убирала пыль с гобеленов, изображавших сцены охоты и далёкие горы, и приводила в порядок его стол, заваленный бумагами, чернильницами и обломками перьев. Всё это было не тяжёлой работой, но одиночество давило. Король редко заговаривал со мной, и дни проходили в тишине, нарушаемой лишь скрипом его пера да потрескиванием огня.

Я заметила, что король почти не покидал своих покоев. Он часами сидел за столом, разбирая свитки и письма, что-то записывая быстрыми, резкими движениями. Иногда он брал книгу с полки — чаще всего о садоводстве или истории — и читал у камина, его маска отражала пламя, делая его лицо ещё более непроницаемым. Его жизнь казалась такой же замкнутой, как моя, и это удивляло меня. Разве король не должен править, принимать гостей, ездить по своим землям? Но он оставался здесь, в своих покоях, словно пленник собственного замка.

Со временем он, похоже, стал доверять мне больше. Он начал уходить, оставляя меня одну, и его отсутствие длилось всё дольше. Он не звал меня с собой и не говорил, куда идёт, но часто возвращался с грязными руками, испачканными землёй, или в пыльных брюках, будто копался в саду или бродил по старым коридорам. Любопытство мучило меня, но страх задавать вопросы был сильнее. Я помнила его гнев, его предупреждения, его запретные места — сад, бассейн, двор. Что он делает там, куда мне нельзя? И почему его руки пахнут землёй, а глаза под маской кажутся такими усталыми?

Однажды он вернулся раньше, чем обычно, весь в грязи, ругаясь себе под нос. Дверь распахнулась с грохотом, и я вскочила с кресла у камина, где разбирала очередную рубашку.

— Где моя книга о садоводстве? — бросил он, врываясь в комнату.

Я замерла, чувствуя, как сердце заколотилось.

— Не знаю, Ваше Величество, — пробормотала я, опустив взгляд.

Он прошёл к столу, порылся в бумагах, перевернув несколько свитков, и нашёл книгу — потрёпанную, с кожаным переплётом, испещрённым пятнами. Не глядя на меня, он направился к двери, но вдруг остановился. Его плечи опустились, и он, кажется, смягчился.

— Если дела сделаны, можешь не сидеть здесь, — тихо сказал он, и его голос был почти добрым.

Я оглядела комнату — полы блестели, огонь горел, стол был в порядке.

— Мне нечем заняться, Ваше Величество, — призналась я, чувствуя себя глупо.

— Найди что-нибудь, — сказал он, и его слова прозвучали как разрешение, почти как подарок.

Он ушёл, а я осталась стоять, не зная, что делать со своей свободой. Я вернулась в свою комнату, но там было идеально чисто — кровать заправлена, платье аккуратно сложено, даже зеркало сверкало. Тишина оглушала, и стены, казалось, давили на меня. Выглянув в коридор, я надеялась найти что-то интересное — картины, гобелены, что угодно, лишь бы не эти пустые камни, смотрящие на меня с равнодушием.

Низкий шум привлёк моё внимание. Я пошла на звук, и вскоре различила голоса, смех, звон посуды. Кухня была полна жизни. Все слуги собрались за большим деревянным столом, покрытым потёртой скатертью. Аромат похлёбки, хлеба и травяного чая наполнял воздух, а свет очага отбрасывал тёплые блики на их лица. Они смеялись, шутили, передавали друг другу миски и кувшины, будто семья, которой у меня никогда не было.

Я замерла на пороге, не зная, своя ли я здесь или должна держаться отдельно, как личная служанка короля. Вдруг Пётр заметил меня, его глаза загорелись.

— Эй, Милена! Садись, как раз к ужину! — крикнул он, махнув рукой.

Агафья подвинулась на скамье, похлопав по месту рядом с собой.

— Иди сюда, милая, — сказала она, улыбнувшись.

Смущённая, но тронутая их теплом, я села, чувствуя, как напряжение отпускает. Савва поставил передо мной миску с густой похлёбкой, пахнущей мясом и луком, а Озар, сидевший напротив, сунул мне ложку.

— Горячая, — буркнул он, но его тон был не таким резким, как обычно.

Я кивнула, подула на похлёбку и попробовала. Она была обжигающей, но вкусной, согревающей изнутри. Агафья прижалась ко мне плечом, её тепло было почти материнским.

— Зимой мы, слуги, ужинаем вместе, — сказала она. — Приходи, когда свободна.

Я опустила голову, не зная, как ответить. Слова застревали в горле.

— Дни короткие, морозные, — добавил Пётр, отламывая кусок хлеба. — После темноты не поработаешь. Что лучше отгонит холод, чем друзья?