Проклятье Холодного Короля

Глава 17

Милена

Я проснулась поздно, когда солнце уже заливало комнату золотым светом, пробиваясь сквозь тяжёлые занавеси. У кровати стоял поднос с едой — свежий хлеб, ломтики сыра, яблоки, нарезанные тонкими дольками, и кувшин с травяным чаем, от которого пахло мятой и ромашкой. Но аппетит не вернулся, и я отвернулась, чувствуя, как слабость тянет тело обратно в постель. Тошнота подкатывала при мысли о еде, и я закрыла глаза, надеясь, что сон уведёт меня от этой тяжести.

— Надо поесть, — раздался голос, низкий и мягкий, но с ноткой настойчивости.

Я вздрогнула и села, натянув одеяло до подбородка. В кресле у окна сидел Салазар, его фигура в тёмной рубашке казалась частью комнаты, но его присутствие наполняло её теплом. Смущение охватило меня, когда я поняла, что всё ещё в том же платье, мятом и пропахшем болезнью. Память была мутной, как вода в старом колодце, но я вспомнила, как заснула у камина, его голос, его руки, несущие меня. Стыдясь, я посмотрела в окно, где облака плыли по синему небу, избегая его взгляда.

Он откашлялся, и я почувствовала, как он пытается скрыть неловкость.

— Я отнёс тебя в постель, — сказал он, его голос был осторожным, будто он боялся спугнуть меня.

— Зачем? — спросила я, мой тон был резче, чем я хотела. — И что вы здесь делаете?

Он вздрогнул, но ответил мягко, его слова были как прикосновение:

— Слежу, чтобы ты выздоровела. Для этого надо есть.

Я взглянула на поднос, и запах хлеба вызвал новый приступ тошноты. Фрукты блестели, но казались чужими, ненужными.

— Не хочу, — пробормотала я, отводя взгляд.

Он нахмурился, его брови под тканевой маской сдвинулись, и я заметила, как щетина проступает на его подбородке, мятую рубашку, и как волосы торчат, будто он не спал. Его вид — усталый, почти обыденный — был таким непохожим на Холодного Короля, что я замерла.

— Пётр велел есть и отдыхать, чтобы вернуть силы, — сказал он, его голос был твёрдым, но не приказным.

Его рука коснулась моей, тёплая и шершавая, и я взглянула на него. Его глаза под маской были полны беспокойства, и моё сердце забилось быстрее.

— Вы в порядке? — спросила я, чувствуя, как слова вырываются сами.

Он улыбнулся, уголки его губ дрогнули, и эта улыбка была такой искренней, что я почувствовала тепло, несмотря ни на что.

— Волновался, — ответил он, и его простота ранила.

— Не стоит, — сказала я, стараясь звучать уверенно. — Завтра вернусь к работе.

Он откинулся в кресле, его поза стала напряжённой.

— Нет, — сказал он тв. — Ешь и отдыхай.

Я вздохнула, но подвинула поднос ближе, ковыряя яблоко. Его взгляд следил за мной, и я ела медленно, чувствуя, как еда оседает в желудке. Его забота трогала, но я старалась не думать о темнице, о его гневе, о том, что чуть не убило меня. В нём было две стороны — добрый человек и холодный зверь, и я не знала, как примирить их. Но здесь, в этой комнате, его доброта была реальной, и я цеплялась за неё, как за спасательный круг.

— Как королева? — спросила я, когда он решил, что я поела достаточно, убирая поднос на стол.

— В порядке, — ответил он, но его голосе была недосказанность.

Я прищурилась, требуя подробностей, и он вздохнул.

— После… — он замялся, избегая слова «темница», — я поселил её в покоях, пока проверял её слова. Её брат оказался лучше отца и мужа, и я отправил её к нему. Он обещал приютить её с ребёнком.

Я расслабилась, чувствуя, как тяжесть в груди отступает. Это доказывало, что за маской есть человек, способный на добро. Я кивнула, мои пальцы теребили край одеяла.

— Рада, — сказала я тихо. — А её обвинения?

— Правда, — ответил он, его голос стал серьёзнее. — Её отец планировал удар.

— Что будете делать? — спросила я, чувствуя, как любопытство перевешивает усталость.

Он ухмыльнулся, и эта ухмылка была почти мальчишеской, несмотря на маску.

— Уже сделал, — сказал он. — Я заплатил Веруну бриллиантами, чтобы они не продавали зерно заговорщикам.

Я нахмурилась, не понимая.

— Зачем фермерам бриллианты? — спросила я.

— Королева принесла знания об укреплении оружия, — объяснил он. — Но бриллианты усиливают и фермерские орудия. Их урожаи станут прибыльнее без ремонта инструментов.

— А если королевства отберут зерно? — спросила я, чувствуя, как тревога возвращается.

— Трудно собрать армию из голодных, — сказал он, его голос был спокойным, но твёрдым. — Ещё труднее, когда они знают, почему голодают.

Я удивилась, мои глаза расширились.

— Вы разослали гонцов? — спросила я.

— Да, — ответил он, и я заметила, как его плечи расправились, будто он гордился своим планом.

Я улыбнулась, чувствуя, как восхищение смешивается с облегчением.

— Вы умны, — сказала я, и мои слова были искренними.

Но улыбка угасла, когда я подумала о последствиях. Я опустила взгляд, теребя одеяло.

— Но я боюсь за женщин и детей без хлеба, — пробормотала я.

Он наклонился ближе, его голос стал мягче.

— Не волнуйся, — сказал он. — Короли скоро отступят. Никто не умрёт. Угроза уже вызвала бунты, и они паникуют.

Я рассмеялась, звук был слабым, но искренним.

— Вы хороший король, — сказала я, глядя на него.

Он отвернулся, его плечи напряглись, и я почувствовала, как его боль эхом отзывается во мне.

— Я, может, и король хороший, — сказал он тихо, — но человек ужасный.

Я сжала его руку, чувствуя тепло его кожи, но не возразила. Его слова были правдой, и я не могла отрицать их, но я видела и другую сторону — ту, что сияла в его заботе, в его раскаянии.

***

Салазар оставался со мной, уходя лишь в десятом часу, когда тени в замке становились гуще, или когда я мылась, давая мне уединение. Его присутствие было странным — одновременно утешительным и тревожным. Выздоровев, я настояла на возвращении к делам, несмотря на его протесты. Мои руки жаждали работы, мой разум — занятия, чтобы заглушить мысли о темнице.