Проклятье Холодного Короля

Глава 18

Салазар

Я начал спускаться к трапезам, как просила Милена, и замок, казалось, ожил. В первое утро слуги замерли, увидев меня за длинным столом в столовой, пустым, как зимнее поле. Их взгляды, полные удивления, скользили по моей тканевой маске, но я кивнул, и они засуетились, ставя передо мной тарелки с дымящейся кашей, мёдом и свежим хлебом. Запах дрожжей и корицы наполнил зал, и я почувствовал, как напряжение отступает. Вскоре я заглядывал на кухню, где печи гудели, а воздух был тёплым от пара. Савва, краснея, принимал мою похвалу за его оленину с травами, и я заказывал любимое — пирог с яблоками и корицей. Агафья сияла, когда я благодарил за порядок в замке, её руки теребили фартук, а глаза лучились гордостью. Даже Озар, вечно хмурый, повеселел, когда я, заметив его недовольство уборкой, поручил ему заботу о хозяйстве, и он ушёл, расправив плечи.

Елена едва не прыгала от радости, показывая коней в конюшне, их шерсть блестела под её уходом, а копыта стучали по соломе. Пётр водил меня по садам, где розы, несмотря на осень, цвели, их аромат смешивался с запахом земли и листвы. Терентий гордился, когда я попросил его помочь с финансами, его перо скрипело по пергаменту с новой энергией. В замке воцарились мир и радость, и все, кроме Милены, знали, что она — их источник. Её свет, её добро изменили нас, и я чувствовал, как моё сердце, замёрзшее веками, начинает оттаивать.

Мы с Миленой были неразлучны. Она сопровождала меня в столовую, на кухню, в конюшню и сады, её шаги были лёгкими, а улыбка — тёплой, как весеннее солнце. Слуги замечали, их шептания были полны надежды, и я ловил их взгляды, гадая, видят ли они то, что я боюсь признать. Милена всё чаще ловила мой взгляд, её глаза, ясные и глубокие, будто читали меня. В беседах я делился историями из прошлого — о балах, где музыка лилась, как река, о сражениях, где я был молод и глуп, о сестре, чей смех до сих пор звучал в моих снах. По вечерам я расслаблялся, сидя у камина, пока она вязала, её крючок мелькал, создавая узоры, которые становились всё увереннее. Мы расставались лишь от десятого звона, когда я уходил в сад, к своей тайне, до рассвета, когда возвращался, чувствуя, как её отсутствие оставляет пустоту.

Однажды ночью, возвращаясь из сада, где луна серебрила розы, а холод кусал кожу, я услышал грохот из её комнаты. Звук был резким, и моё сердце сжалось.

— Милена? — позвал я, остановившись у её двери. Тишина.

Я забарабанил в дверь, чувствуя, как страх нарастает.

— Ты в порядке? — крикнул я.

Нет ответа. Паника сжала желудок, и я толкнул дверь, её петли скрипнули. Спальня была пуста, но свет лился из ванной, его золотой поток падал на пол, где блестели капли воды.

— Милена, что за шум? — позвал я, шагая к свету.

— Не входите! — крикнула она, её голос был полон паники.

Я замер, но заметил капли крови на полу — алые, как ягоды, они вели к ванной. Игнорируя её крик, я ворвался и ахнул. Милена стояла у раковины, завёрнутая в полотенце, её волосы, мокрые, липли к плечам. Её лицо пылало от стыда, она пыталась прикрыться, но я видел только кровь, стекающую по её руке.

— Выйдите! — воскликнула она, отворачиваясь, её голос дрожал.

Я отвёл взгляд, но не двинулся, чувствуя, как страх перевешивает неловкость.

— Кровь на полу, ты ранена? — спросил я, мой голос был хриплым. У ванны валялись осколки стекла, масло блестело, смешиваясь с кровью. — Порезалась?

— Поскользнулась, выходя из ванны, — несчастно сказала она, её плечи поникли. — Порез, но я не вижу.

Я сглотнул, чувствуя, как сердце колотится.

— Надень халат, я позову Петра, — сказал я, стараясь звучать спокойно.

— Его нет, — ответила она, её голос был слабым. — Полнолуние, помните?

Я растерялся, вспомнив, что Пётр ушёл за грибами для настоев. Взглянув на неё, я заметил, как она ахнула и отвернулась, её щёки пылали. Кровь текла из глубокого пореза от плеча до лопатки, рана была рваной, с блестящими осколками стекла.

Я шагнул, хрустя стеклом под сапогами. Милена искала, где спрятаться, её движения были неловкими, но я, игнорируя её стыд, взял её за локоть, моя рука была твёрдой, но осторожной.

— Не двигайся, — предупредил я. — Стекло повсюду.

Кровь залила мой палец, тёплая и липкая, и я выругался, схватив полотенце с полки. Промокнув порез, я почувствовал, как она поморщилась, её плечи напряглись.

— Где Пётр? — прорычал я, чувствуя, как паника смешивается с гневом.

— Собирает грибы, — повторила она, её голос был слабым. — Полнолуние.

Её мокрые волосы лезли в рану, и я откинул их, мои пальцы коснулись её кожи — мягкой, тёплой, несмотря на холод комнаты. Я вдруг осознал, что держу почти обнажённую девушку, и моё дыхание сбилось. Её близость, её уязвимость разбудили что-то, чего я боялся.

— Позову Агафью, — хрипло сказал я, отступая.

— Она с Петром, как и Елена, — ответила она, её голос дрожал.

— Конечно, — пробормотал я, чувствуя себя беспомощным.

Милена взглянула на меня, её глаза были полны паники, но она пыталась скрыть страх.

— Это серьёзно? — спросила она. — Я уверена, не так уж плохо. Идите, я справлюсь.

Её бледность выдавала ложь, и я покачал головой.

— Пойдём в спальню, там светлее, — сказал я, шагнув к ней.

Я подхватил её, одну руку за талию, другую под колени, её полотенце сместилось, но я старался не смотреть. Она ахнула, выгнувшись, её лицо исказилось от боли.

— Больно, — прорычала она, её пальцы вцепились в моё плечо.

— Ещё бы, — сказал я, обходя кровь и стекло. — Там стекло повсюду.

Я усадил её в кресло у окна, где свет свечи падал мягко, и она плотнее закуталась в полотенце, её щёки пылали. При свете порез казался меньше, но всё ещё глубоким, кровь сочилась медленно.

— Кровь остановится, если вынуть стекло, — сказал я. — Будет больно.

Я вручил ей одеяло с кровати, и она прикрылась, оставив открытым лишь плечо. Её взгляд был устремлён в пол, щёки горели, но глаза были сухими, полными решимости. Внизу, я взял аптечку Петра из шкафа, её деревянная крышка пахла травами и воском. Вернувшись в спальню Милены, я заметил, как она дрожит, и моё сердце сжалось.