Проклятье Холодного Короля

Глава 23

Салазар

Я поднял взгляд от пергамента, где чернила расплылись от невнимания, и встретил глаза Петра, стоящего у двери моих покоев. Его лицо, обычно спокойное, было напряжённым, а в руках он сжимал кожаную сумку, пахнущую травами и воском.

— Как она? — спросил я, мой голос был хриплым, выдавая тревогу, которую я пытался скрыть.

Пётр хотел ответить, но гнев вспыхнул в его глазах, как искры в кузнице. Он шагнул к столу, швырнув сумку на полированное дерево, её лязг эхом отозвался в тишине комнаты.

— Она сломлена, телом и душой, — сказал он, его голос дрожал от ярости. — Лишь дух, надеюсь, выживет!

Я откинулся в кресле, его кожа скрипнула подо мной, и сжал пальцы на подлокотниках, чувствуя, как маска давит на лицо. Её алмазные грани холодили кожу, но не могли заглушить жжение шрамов.

— Что ты имеешь в виду? — спросил я, стараясь сохранить холодность, но голос предал меня.

Пётр вскинул руки, его жест был полон отчаяния.

— Неужели вы не можете перестать быть холодным? — воскликнул он. — Вам не больно за неё? Она доверилась вам, а вы…

Я открыл рот, чтобы возразить, но Пётр перебил, его слова были как удары:

— Хотите знать? Порез от стекла разошёлся, кровь сочится. Ожоги от верёвок — открытые раны, они горят при каждом движении. Она в синяках, лицо исцарапано ветками, на голове — проплешины от вырванных волос. Это от бегства через лес от нападавших, которых вы сочли выдумкой!

Я замер, чувствуя, как его слова режут глубже, чем любой клинок. Мои пальцы коснулись маски, её рубиновые вставки сверкнули в свете камина.

— Это правда? — спросил я, мой голос был едва слышен.

— Да, — отрезал Пётр, его глаза сверкнули. — А вы не поверили ей.

Я виновато покачал головой, чувствуя, как стыд сжимает грудь.

— Я не поверил ей, — пробормотал я, опуская взгляд на стол, где пергамент лежал смятым. — Думал, она…

— Думали, она сама себя изранила? — перебил Пётр, его голос был полон сарказма. — Зачем? Чтобы увидеть ваше лицо?

Я кивнул, мои пальцы сжались, оставляя следы на коже.

— Чтобы увидеть моё лицо, — сказал я, мой голос был тяжёлым, как камень. — Мою слабость.

Пётр горько улыбнулся, его взгляд был полон разочарования.

— Она знает, кто вы, — сказал он. — Чудовище. Но не из-за шрамов.

Я вскинул голову, его слова ударили, как хлыст.

— Теперь знает, — сказал я, мой голос дрожал. — Добилась своего.

— Нет, чёрт возьми! — крикнул Пётр, его кулаки сжались. — Она бежала к вам за помощью, а вы оттолкнули её в ад. Это делает вас чудовищем, а не ваши шрамы.

Я встал, кресло скрипнуло, и шагнул к окну, где холодный свет луны падал на подоконник. Мои шрамы ныли, как будто огонь, оставивший их, вспыхнул вновь.

— Она тебе сказала? — спросил я, не оборачиваясь.

— Нет, — ответил Пётр, его голос стал тише, но твёрже. — Я целитель. Я вижу, какие мази пропали, слышу плеск воды в бассейне из окна. Я знаю, что вы плаваете, чтобы облегчить боль.

Я обернулся, мои глаза сузились под маской.

— Все знают? — спросил я, страх сжал горло.

— Если поняли, молчат, — сказал Пётр, его взгляд был прямым. — Они верны вам, но не слепы.

Он схватил сумку, её ремни скрипнули, и пошёл к двери, его шаги были тяжёлыми.

— Пётр, — простонал я, чувствуя, как отчаяние захлёстывает. — Что мне делать?

Он остановился, обернувшись, его лицо было суровым.

— Поступите правильно, — сказал он. — Если не знаете как, я не помогу.

Дверь захлопнулась, её лязг эхом отозвался в комнате, и я остался один, чувствуя, как тишина давит. Я сел у камина, его пламя потрескивало, но не грело. Мои пальцы коснулись маски, её холодные грани были как напоминание о моей тюрьме. Я не спал, мысли о Милене — её синяках, её боли, её гневе — жгли меня, как шрамы.

***

К закату я собрался с духом, чувствуя, как сердце колотится под рёбрами. Коридор к комнате Милены был тёмным, факелы отбрасывали дрожащие тени на стены. Я постучал в её дверь, звук был мягким, но отозвался в моей груди, как гром. Ответа не было, и я осторожно приоткрыл дверь, глядя в пол, где деревянные доски блестели в свете камина.

— Милена, ты в порядке? — спросил я, мой голос был низким, полным тревоги.

Она фыркнула с дивана, укутанная в одеяло, её силуэт был хрупким в свете огня. Пламя отбрасывало тени на её лицо, где синяки и царапины казались ещё темнее.

— Чего ты хочешь? — спросила она, её голос был резким, как лезвие.

Я вошёл, закрыв дверь, её скрип был едва слышен. Сев в кресло рядом, я потянулся к её руке, но она отдёрнула её, её движение было быстрым, как у раненого зверя.

— Я спросила, чего ты хочешь? — прорычала она, её глаза сверкнули, встретившись с моей маской.

Не зная, куда деть руки, я сложил их на коленях, чувствуя, как напряжение сжимает плечи.

— Хочу поговорить, — сказал я, мой голос был мягким, но неуверенным.

Она посмотрела на мою маску, её алмазные грани и рубины блестели, как глаза демона.

— Сними её, — сказала она, её голос был твёрдым, без компромиссов.

Я наклонил голову, мои пальцы дрогнули.

— Что? — переспросил я, надеясь, что ослышался.

— Сними её или убирайся, — повторила она, её взгляд был как сталь.

Я коснулся края маски, её ткань была прохладной под пальцами, но шрамы под ней горели.

— Милена, — тихо сказал я, — я не могу.

Она встала, сбросив одеяло, его шерсть шуршала, падая на пол. Моя белая рубашка, слишком большая для неё, открывала синяк на бедре, его багровый оттенок резал глаза.

— Тогда уходи, — сказала она, её голос был холодным, как зимний ветер.

— Прошу, позволь сказать, — взмолился я, чувствуя, как отчаяние нарастает.

— Я устала от Холодного Короля, — отрезала она. — Говори как человек, которого я видела в тебе, или не говори вообще.

Я покачал головой, мои пальцы сжали маску, но не сняли её. Она бросилась на меня, её движение было внезапным, полным ярости. Кресло опрокинулось, его дерево треснуло, и я обнял её, защищая, когда мы рухнули на пол. Стол зацепил маску, и она отлетела, её звон эхом отозвался в комнате. Я почувствовал, как воздух касается шрамов, их жжение стало невыносимым, и сел, притянув её к себе, мои руки дрожали.