Проклятие Багровой Луны: Зов Крови

Глава 20

Тьма не была пустотой. Она была живой, плотной, вязкой субстанцией, давившей на веки, заполнявшей легкие, проникавшей в самые потаенные уголки сознания. И из этой тьмы, словно из глубины запруженного болью озера, всплыли два огонька. Янтарные, яркие, виноватые. Он материализовался перед ней, и его появление стало той последней каплей, что сорвала последние затворы с ее души.

— Ты знал! — это не был крик. Это был хриплый, сорванный шепот, полный такой непереносимой горечи, что, казалось, сам воздух вокруг застывал, зараженный ее болью. — Ты все знал!

Удар в грудь был коротким, сильным, отчаянным. В кулаке сконцентрировалась вся ярость, все отчаяние, вся разбитая вера. Затем еще, и еще. Она била его, как будто могла выбить из него правду, выжечь недосказанность, что он носил в себе все это время, словно яд в сосуде. Он не сопротивлялся, не уклонялся, принимая каждый удар как заслуженную кару, и это безучастие злило ее еще сильнее.

— Ты всё узнала, — констатировал он тихо, и в его голосе не было ни удивления, ни страха, лишь тяжелое, неизбывное понимание неминуемого.

И тогда на Алису обрушилось Осознание. Не волна, а целая лавина, похоронившая под собой последние остатки надежды. Она — зло. Она — погибель этого мира, его проклятие, чума, вырвавшаяся на свободу. Из-за нее погибнут сотни, тысячи незнакомых людей. Из-за нее чуть не погибла Мелл... Единственный лучик солнца в этом мрачном, беспросветном мире. Единственная, кто был по-настоящему рядом, чья улыбка могла на миг развеять тьму в ее душе. И он... он знал. С самого начала. Знание обжигало изнутри, как раскаленный штырь. Боль предательства, острая и холодная, как отполированное лезвие, пронзила ее насквозь, разрывая душу на клочья, не оставляя ничего, кроме сырого, незаживающего нутра.

— Ты знал... — снова прошептала она, и в этот раз почувствовала, как в образовавшиеся трещины, в это окровавленное нутро, пробирается что-то темное, липкое, сладковато-ядреное. Оно сулило забвение. Обещало погасить невыносимую боль, заместив ее леденящим безразличием.

— Алиса, позволь объяснить, я... — он сделал шаг вперед, его янтарные глаза умоляли, в них читалась своя, неизбывная мука. Но она была слепа и глуха.

— Я не хочу ничего слушать! Ты — предатель. Все это время... — в памяти всплыли его прикосновения, поцелуи, укромные моменты нежности, что казались такими настоящими, таким единственным пристанищем. Теперь каждый из них был отравлен. Каждое ласковое слово — уколом отравленной иглы. Он вел ее на убой, ласково направляя под нож, прикрывая предательство маской любви. — Все было ложью! Сплошным, гнилым, отвратительным спектаклем!

— Алиса, прошу, просто дай мне...

—Нееееет! — ее крик был полон такого немого отчаяния, что, казалось, мог разорвать саму ткань этого иллюзорного мира. — Убирайся из моей головы! Убирайся!

Она собрала всю свою волю, всю накопленную боль, всю ярость и силой, сродни самоубийственной, вытолкнула его из своего сознания. Эхо его присутствия растаяло, словно его и не было. И она осталась совсем одна. В полной, гнетущей, абсолютной тишине и тьме, которые обволакивали ее, словно саван. Одиночество было физическим, давящим грузом на плечах.

И тут... Мррр... Что-то теплое, мягкое, беззаботное потерлось о ее ногу. Она инстинктивно, почти в судороге, подхватила на руки кота, прижала к лицу и разрыдалась, горько, безутешно, уткнувшись в его воображаемую, такую знакомую шерстку. Рыдания выливаются наружу, и Алиса чувствует, как по ее щекам текут горячие слезы, смешиваясь с тьмой вокруг.

— И тебя больше нет... Все из-за меня... Все... — она шептала, вновь и вновь, как заклинание, как проклятие самой себе.

И в тот же миг кот растаял у нее на руках, как дымка, не оставив и воспоминания о тепле. Она сжала пустоту, ничего не понимая, а потом медленно, неверяще, разжала пальцы и уставилась на свои пустые ладони. В душу, сменяя ярость и отчаяние, пришла апатия. Глухая, всепоглощающая, серая меланхолия. Она устала. Устала бороться, устала чувствовать, устала надеяться. Сопротивление было бессмысленным. Она сдалась. Капитулировала перед неумолимой волей судьбы. Просидев еще неизвестно сколько в этой непроглядной, безвременной тьме, она безвольно, как марионетка с обрезанными нитями, поднялась и побрела прочь, не выбирая пути, в никуда.

---

Алиса открыла глаза. Ощущения были странными, отчужденными, будто ее сознание плавало где-то под потолком, не желая вселяться обратно в это бренное, предавшее ее тело. Возле кровати, в грубом деревянном кресле, сидел ректор. Его обычно уверенное лицо было испещрено морщинами беспокойства, тень усталости легла темными кругами под глазами.

— Ты очнулась! — в его голосе прорвалось облегчение, но в глубине глаз читалась непроходящая тревога. — Я так переживал, не отходил ни на шаг.

—Где Мелл? — выдавила она, и ее собственный голос прозвучал чужим, хриплым, бесцветным.

—Она не... — ректор потупил взгляд, его пальцы сжали ручку кресла до побеления костяшек, — она не выжила. Всплеск магии был слишком силен.

Пустота. Внутри образовалась бездонная, ледяная, беззвучная пустота, поглотившая все — боль, ярость, даже горе. Лучик солнца погас. Навсегда. И по ее вине. Алиса безвольно рухнула на жесткую подушку и уставилась в потолок, покрытый паутиной трещин. Ее взгляд был пуст, как взгляд мертвой рыбы. Мир потерял цвета, звуки, запахи. Все стало серым и плоским. Лишь одна-единственная, одинокая слезинка прокатилась по виску и впиталась в грубую ткань, не принеся никакого облегчения.

— Мне пришлось... я должен был... — голос ректора, пробивавшийся сквозь вату апатии, вернул ее к жалкой действительности, но ей было все равно. Абсолютно. — В общем, на тебе сейчас браслеты, блокирующие магию. После твоего всплеска... погиб маг. Такое случается, но я не мог рисковать.