Проклятие Багровой Луны: Зов Крови

Глава 21

Пламя все еще бушевало вокруг, выедая последние следы реальности, превращая камень в пепел, а воздух — в раскаленный дым. Но здесь, в круге, очерченном его ладонями на ее лице, царила странная, хрупкая тишина. Янтарные глаза держали ее в плену, и сквозь них хлынул свет — не огня, а памяти, такой яркий и реальный, что он на мгновение затмил адское пекло вокруг.

Тьма отступила, сменившись уютным полумраком комнаты в его старой башне. Комнаты, которой больше не существовало. Лунный свет, бледный и серебристый, струился из высокого окна, выхватывая из мрака столпы из пыльных фолиантов и причудливые астрономические инструменты. Он, казавшийся таким молодым, с менее усталыми глазами, без морщин у рта, сидел в глубоком кресле, погруженный в чтение древнего тома в кожаном переплете. Тишину нарушало лишь потрескивание дров в камине и мягкий шелест страниц.

Вдруг воздух в центре комнаты затрепетал, зазвенел, словно натянутая струна. И она появилась. Словно из ниоткуда, пошатнувшись и тут же обретя равновесие. Совсем другая — в странной, нелепой одежде (синяя футболка и потрепанные джинсы, как она потом назвала), с распущенными волосами и глазами, полными не детского страха, а живого, неподдельного любопытства. Она оглядывалась по сторонам, широко раскрыв глаза.

Его первым побуждением было вскочить, занять оборонительную позицию. Никто не мог проникнуть в его убежище. Но затем он Увидел. Не просто девушку, а тонкие, почти невидимые глазу, но для его зрения ясные, как черные чернила на белом пергаменте, нити проклятия. Они опутывали ее душу, ее саму суть, сложным, зловещим узором, pulsating темной, древней энергией. Это было проклятие не просто смерти, а предназначения, рока, ведущего своего носителя к предопределенной гибели. Кто она? Откуда? Интерес, холодный и академический поначалу, зажегся в нем, заглушив тревогу.

Алиса в это же мгновение оглядела его с нескрываемым любопытством, ее взгляд скользнул по его длинным пальцам, лежавшим на книге, по незнакомой, но явно старинной обстановке.

—Вот же ж, — пробормотала она себе под нос на своем странном наречии, и на ее губах появилась смущенная, почти виноватая улыбка. — Ну и сон... Такой реалистичный. И кто это у меня тут такой... атмосферный привиделся?

Он не стал пугать ее, не стал раскрывать правду о своем видении. Вместо этого он сыграл along, как будто это и вправду была игра.

—А разве в снах не бывает атмосферных сновидений? — спросил он, откладывая книгу и поднимаясь. Его голос прозвучал спокойно, без угрозы.

Так началось их первое путешествие. Он брал ее за руку — не физическую, а ту самую невидимую, эфемерную нить ее сознания, что протянулась в его мир — и вел сквозь слои реальности. Они шагали по радужным мостам, сотканным из снов умирающего кита, пролетавшего сквозь космос, ныряли в бушующие океаны подсознания старого, забытого бога, бродили по залитым малиновым солнцем лугам, существовавшим лишь в памяти последнего дракона. Она смеялась, пораженная красотой и безумием всего этого, абсолютно уверенная, что это плод ее воображения, такая яркая фантазия.

— Ты была так уверена, что это лишь сон, — прозвучал его голос-напоминание, наложившись на картину, где они сидели на краю водопада, низвергавшегося в бездну из хрустальных снов младенцев. — Ведьмы сказали тебе, что твоя сила мала, ничтожна. Но разве путешествия по мирам, по самым потаенным уголкам вселенной, по самым сокровенным воспоминаниям живых существ — это мало? Они обманули тебя, принизили твой дар, чтобы ты не задавала вопросов, чтобы не искала истоки этой «фантазии».

Воспоминания сменяли друг друга, как страницы старого кинопленки. Картина изменилась. Теперь они были в его библиотеке, но уже не как случайные знакомые, а как близкие души, нашедшие друг в друге родство. Он слушал, зачарованный, как она описывала свой мир — машины, летающие по небу, устройства, позволяющие говорить с кем угодно на другом конце света, знания, накопленные без магии, науку, объясняющую устройство вселенной. Ее глаза сияли, когда она рассказывала о «кино» и «мороженом», о запахе дождя на асфальте и о книгах, которые не надо было писать от руки. А он, в свою очередь, открывал ей свой мир — историю магических династий, падение древних орденов, красоту заката над Плачущими Утесами и жестокость земли, что стала ее тюрьмой. Он рассказывал о звездах, которые здесь были совсем другими, и о ветре, что носил на себе шепот забытых богов.

И тогда пришла та ночь. Ночь, когда расстояние между мирами исказилось до предела, а связь между ними стала почти осязаемой. Они стояли в саду из светящихся лотосов, что цвели в снах небесной лани, и он почувствовал, как их ауры, их essences, начали переплетаться без его воли, по какому-то высшему, непостижимому закону. Это было сильнее магии, глубже любого заклинания. Золотые, теплые нити его души, несущие в себе пепел возрождений и вечный огонь, сплелись с серебристыми, упругими нитями ее духа, полными любопытства и скрытой, дремлющей мощи. Они создали нерушимую, сияющую связь, гобелен из двух судеб. Это не было ритуалом. Это было естественно, как дыхание, как смена времен года.

— Мы связали наши души, — его голос в настоящем был полон благоговения и невыносимой боли. — Ты стала частью меня, а я — частью тебя. Я чувствовал твое настроение, как легкий ветерок, твои сны становились моими снами. И я... я начал влюбляться в тебя. В твой смех, который звучал как обещание света в моей вечной тьме, в твой пытливый ум, что задавал вопросы, на которые у меня не было ответов, в ту невероятную силу, что ты сама в себе не замечала, но что для меня горела ярче любой звезды.

Картина снова переменилась, стала тревожной, залитой багровыми тонами. Он стоял на самой высокой башне своего убежища, уже не того уютного, а настоящего, глядя в бурлящее, искаженное магическим штормом небо. Его лицо было искажено ужасом и яростью. Он сжимал древний каменный парапет так, что трескался камень.