Проклятие драконьего амулета

Ядвига Степановна

Проснулась я от боли. Чтобы не закричать, прикусила уголок подушки. В бессилии поколотила рукой, опутанной драконьим хвостом, об изголовье кровати. Ну, сколько уже можно! Проклятие какое-то!

Чуть ли не ползком добралась до кровати, на которой, раскинув руки, лежал Гришка, покопалась в сумке и достала лекарство. Но очередная волна боли заставила меня скрючиться и выронить шприц — он укатился под кровать. Ну, не везет, так не везет!

Задрав пятую точку, я наощупь начала нашаривать шприц под кроватью, но лишь наткнулась на что-то пушистое и мягкое. Испугавшись, резко отдернула руку. Кто там — домовой? В таких домах, возможно, они еще сохранились. Но лично мне не очень хотелось увидеться с хозяином дома. Зная кто я, он может так напакостить, что мало не покажется. Домовой еще тот защитник от подобных мне.

Вдруг шприц сам выкатился из-под кровати. Я охнула и отпрянула назад. Ну, точно — домовой! Из-под нависающего до пола покрывала выглянула наглая черная морда. Лапкой она начала подталкивать, играя, свою новую игрушку.

— Ночка! — я выхватила у кошки шприц, чуть отпихнула ее, чтобы не мешала делать инъекцию.

Боль еще удерживала меня в своих железных и острых тисках, я корчилась на полу в агонии. К счастью, боль под действием лекарства начала отступать и я уже смогла усесться, уперевшись спиной в кровать и положив кошку на колени. В ожидании окончательного действия обезболивающего и чтобы хоть немного отвлечься от боли начала изучать обстановку комнаты. Обыкновенная деревенская светлица. В углу напротив кровати — иконы с лампадкой. Рядом печь большая, беленькая, на столе со скатертью — графин с водой, на полочках посуда расставлена. Надо же, Тимофеич — как он себя назвал — вроде бобылем живет, а все так чистенько и аккуратненько. Взгляд остановился на часах с кукушкой — десять десять. Ну да, самое время для страданий. Устало прикрыла глаза и не заметила, как уснула под урчание Ночки.

— Вставай, доча, — тихонько потряс меня за плечо старик. — Там Ядвига Степановна уже ждет. Пойдем, отведу. Эх, горемычная! За дружка как своего беспокоишься! Даже рядышком уснула. Как я рядом со своей старухой, когда та болеть вздумала. — Старик вздохнул, украдко смахнув слезу.

Миновав несколько дворов, мы подошли к большому одноэтажному зданию, белые стены которого были разукрашены затейливыми узорами, во дворе вместо грядок — клумбы с яркими цветами. Над дверью большими буквами написано: «Клуб».

Не постучав, Тимофеич открыл дверь, пропуская меня вперед. Нас встретили плач и завывание. Старичок испуганно рванул в помещение за сенями, потянув и меня за собой.

В большой комнате на лавках вдоль стен сидели женщины в национальных сарафанах и расшитых платках и ревели одна громче другой.

— Девки, да что случилось-то? Помер кто? — осматривая бабье царство, воскликнул дед.

Та, что сидела ближе к входу, вытирая левый глаз красным платком, пробасила:

— Людка грустную песню спела. Ох, ветер с моря дул, ветер с моря дул, — проревела она. Плач и завывания усилились.

— Тьфу ты! — плюнул себе под ноги дед, — на минуту оставить нельзя! А ну прекращай белужью песнь! Ядвига Степановна, принимай пасиента!

С лавки встала сухонькая старушка в простом зеленом платье и таком же платке. Она прищурила глаза, разглядывая меня. Как мне показалось, из них вырвались две маленькие зеленые молнии. Мне стало душно и жарко, словно возле раскаленной печи. Нет, скорее в ней, так обжигал меня жар. Я рванула к выходу, на свежий воздух, но ноги снова подвели, кидая меня на пол. Возле все засуетились, закружились, и я снова провалилась в забытие.

Я открыла глаза. Тусклый свет пробивался сквозь белую пелену, окутавшую все мое тело с ног до головы, словно тяжелым ватным одеялом. Но оно не согревало, а наоборот — я замерзла до постукивания зубов. Где это я? Неужели меня закопали в землю заживо? Я в гробу? «Нет-нет!» — закричала я, со всей силой попытавшись вырваться из кокона, выкручиваясь всем телом.

Оболочка с хрустом раскололась. Я зажмурилась от солнца, светящего прямо в лицо. Когда глаза привыкли, я огляделась. Оказалось, что сижу прямо в снежном сугробе. Да-да, в самом настоящем снегу, несмотря на то, что сейчас лето. Причем этим сугробом была занята половина телеги, мерно покачивающей по грунтовой дороге, с обеих сторон окруженной лесом.

— Очнулась, красавица? — через спину оглянулась на меня старушка, держащая поводья лошадки, тянущей телегу.

— Откуда снег? Где Гриша? — выкарабкиваясь из сугроба, крикнула я. Ох, тяжело вставать в движущейся телеге. На первой же кочке меня подбросило, и я уже на четвереньках подползла к Ядвиге Степановне.

— Дружок твой вона лежит, ты его чуть не засыпала, — указала старушка на горку соломы, чуть припорошенной снегом.

Я подползла к холмику, аккуратно стряхнула снег и раздвинула сухую траву. Гришка спал. Лицо его уже не казалось таким восковым, как в доме у деда.

 — С ним будет все хорошо? — с надеждой спросила я. Старушка кивнула. Или так мне показалось, когда телега наехала на очередную кочку и чуть накренилась.

Я снова подползла на четвереньках к Ядвиге Степановне.

— Откуда снег? — громко сказала я, потому как показалось, что она не слышит меня.

— Поколдовала малость, — не повернув головы, ответила старушка.

— А вы можете наколдовать, чтобы снег быстрее растаял?

— Зачем силу тратить? — повернулась ко мне колдунья лицом. Она улыбнулась, и морщинки разбежались сеточкой от уголков ее больших и наивных, как у ребенка, глаз. Седой волос прядками выглядывал из-под платка. От нее веяло спокойствием и добротой. — Солнышко пригреет, снег сам и растает.