Проклятие драконьего амулета

Назад - к Бабе-Яге

Еще долго я стояла и смотрела в темноту, куда умчался мой друг. В голове и груди было холодно и пусто. Словно я навсегда осталась одна на свете. Одна в этом мрачном, страшном мире, полном вурдалаков, колдунов и всякой нечисти. А сквозь обрывки туч вниз смотрела такая же одинокая луна, огромная, неестественно желтая.

Лишь когда холодный дождь начал смывать слезы с моего лица, я наконец смогла сдвинуться с места. Подобрала Гришкин рюкзак, сунула туда валявшийся рядом серебряный нож, который так и не пригодился. Оглянулась на Лексус, казавшийся абсолютно черным. Там больше ничего не осталось, по крайней мере, того, что было мне нужно.

У меня не было цели, не было плана. Нужно было просто идти. Хоть куда. Лишь бы подальше от этого места. Не дай Бог, вернулся вурдалаки или еще хуже — оборотень. Лучше себя зарезать, чем стать убийцей ни в чем неповинных людей.

Шатаясь, я пошла в сторону леса, туда, где скрылись мои спасители-медведи. И то непонятное, огромное существо. Я решила, что если оно помогало нам избавиться от вурдалаков, то не тронет меня. Ну, я так надеялась.

Мой путь был недолог — слишком темно было в лесу, между деревьев. Не видно даже собственных рук. Да и ноги то и дело подкашивались, спотыкались.

Под руки попались колючие ветви ели, и я на четвереньках заползла под вкусно пахнущий смолой покров. Здесь хоть сухо было, и даже мягко на подстилке из еловых иголок. Я улеглась, подсунув под голову рюкзак, и погрузилась во тьму.

Очнулась я от боли. Чудовищной, словно ломающей все кости изнутри. Пронзительным криком из груди вырывался наружу воздух и тут же возвращался обратно, распирая легкие тысячами иголок. Меня словно резали живьем на куски, сшивали и снова резали. Сейчас, как никогда, я хотела одного — умереть. Умереть, чтобы не терпеть этих мучений. Умереть, чтобы не жить в одиночестве. Умереть, чтобы исчезнуть также тихо, как жила.

Пытка кончилась внезапно. Я лежала с закрытыми глазами и прислушивалась к себе. Ритмы сердца замедлились, дыхание углубилось, мышцы расслабились и обмякли. Осталось лишь тошнотворное состояние разочарования и ничтожности.

По лбу кто-то провел прохладным и влажным. Я отдернулась и резко открыла глаза. Как-то неожиданно это все было. Сердце вновь подкатило ударами к горлу. Но паника была напрасной. Надо мной склонилось морщинистое перепуганное лицо старушки.

— Ядвига Степановна! — еле прошептала я.

— Деточка, лежи, лежи спокойненько. Скоро все пройдет, — ласково ворковала она, протирая мое лицо приятно пахнущим травами полотенцем.

Вокруг было все таким знакомым, почти родным. Это была моя комната в домике травницы. А она сама была словно лучик в моем темном царстве.

Горло сдавило, и рыдания вырвались из груди. Я прижалась к коленям старушки и никак не могла сдержать слез. А она лишь гладила меня по голове и вздрагивающим плечам, что-то наговаривая. Что — я не могла услышать, ибо слышала лишь свое горе. Но как же хорошо, что рядом был хоть кто-то, кто поддерживал и заботился обо мне. Я была рада, что вернулась к Бабе-Яге.

Когда я открыла глаза в очередной раз, в комнате царил полумрак и тишина. Ядвиги Степановны рядом не было. Сколько прошло времени после последнего приступа боли, я даже не могла предположить. Возможно, уже вечер, а может и предрассветное утро.

Я приподнялась и опустила ступни на холодный пол. Прислушалась к себе. Вроде бы с телом было все в порядке, чего не скажешь о душе, где свербили и ныли растерзанные раны. И желудке, жалостливо урчащем от голода.

В куче одежды на стуле нашла джинсы и свитер. Как же хорошо, что старушка не лезет в мою комнату и не наводить своих порядков. Все так удобно сложено под рукой, как я люблю.

Я прошла в центральную комнату. Здесь было теплее. В печке потрескивал огонь. Видимо Ядвига Степановна совсем недавно разожгла, поэтому в остальных комнатах еще не нагрелось. Но самой старушки здесь не было.

Надеясь увидеть травницу снаружи, я вышла на крыльцо. И от удивления застыла с открытым ртом.

Вместо привычной полянки, знакомых елок и кустов, дом окружал совершенно иной пейзаж.

На фоне гаснущего синего неба темнели высоченные горы. Вокруг стояли невысокие хвойные деревья с длиннющими иголками — то ли пихта, то ли кедр. Сам домик приютился на небольшой ровной площадке аккуратно между большими каменными валунами и деревом с сильно разветвленной кроной. Откуда-то совсем недалеко слышался звук бушующей реки, но разглядеть ее в сумерках мне не удалось.

С охапкой дров из-за дома вышла Ядвига Степановна.

— О, Алисонька, ты уже встала! Пойдем, кормить тебя буду.

— Мне бы зелененький домик, — намекнула я.

— В туалет что ли? — старушка скинула дрова и вытерла передником лоб. — В кусты сходи. Они вон повсюду.

— А с деревянным туалетом-то что? — удивилась я. — И где мы вообще находимся? Что это за место?

— Да не перенесся он. Дом только переносится. А туалет нет, — проворчала старушка, ломая одну из веток пополам. — Говорю, иди в кусты. Здесь стесняться некого.

Ждать я уже не могла и опрометью кинулась к ближайшему кустику. Надеюсь, простит меня природа-матушка!

Когда я вернулась, Ядвига Степановна уже поставила для меня тарелку с дымящейся вареной картошкой с соленьями. Пока я жадно уминала за обе щеки, старушка сидела напротив, подперев голову кулачком, и молчала. Только когда я доела, она тихонечко спросила:

— Гришку-то где потеряла? Вместе же уходили.

Я чуть не поперхнулась последним куском. Не хотелось бы, чтобы старушка узнала правду про Гришку, про то, в кого он превратился.

— С Надей решил остаться, — соврала я. — Ушел он, — добавила, стараясь не смотреть колдунье в глаза.