Проклятие королей

Глава III. Владетель без прошлого

— Кто эти люди? — с жалостью, смотря на ютившихся в сыром и холодном бараке нескольких кашлявших женщин, детей и мужчин, хмуро поинтересовался добротно и красиво одетый благородный юноша лет пятнадцати.

— Попавшие в рабство за долги ремесленники и их семьи, — заискивающе глядя на знатного посетителя, ответил тучный торговец. — У них нет родни или общины, поэтому некому внести залог или погасить их задолженность.

Паренек подошел к трём коренастым дядькам среднего возраста, сидящим с потухшими глазами, очевидно являвшимися главами семей, и негромко спросил:

— Как попали в неволю и каким умением владеете?

— Я каменщик, печник, да и черепицу делать могу, — с надеждой подняв голову, хрипло проговорил один из них. — Зовут меня Луций. Мои товарищи по несчастью, — кивнул он на своих понурых и изможденных соседей, — Корнелий — неплохой кузнец, ну и по медному делу разумеет, а Марк — хороший плотник, столяр и резчик. А как угодили в долговую яму? Так проиграли судебные тяжбы франкам — вот и оказались в кабале.

Окинув их задумчивым взором и невнятно хмыкнув, Эрик угрюмо ушел в себя, погрузившись в невеселые размышления. В увиденной им картине не было ничего удивительного. Местное население на занятых германцами территориях имело куда меньше прав, чем пришлые чужаки, создававшие тут свои королевства. Здешние потомки галло-римлян вынуждены были платить дань и налоги, тогда как вольные и вооруженные франки оставались свободны от подобных податей (разве что добровольно вносили определенную долю за укрытие с семьями во время войны за стенами бурга или замка либо за пользование какими-то угодьями, торговыми местами или за услуги судебного арбитража представителей короля…). Пришельцы с Севера захватывали лучшие земли для пашен и пастбища для скота. А главное — навязывали коренным обитателям свои законы.

К тому же в судебном споре любой германец вдобавок опирался на поддержку своего рода, клана, племени. Мог выставить замену или призвать в свидетели своих земляков, родичей, и те солидарно подтверждали все, что ему угодно и нужно, совместно выступая на стороне своего судящегося родственника. А вот «окультуренные и цивилизованные» исконные, но романизованные местные уроженцы уже давно существовали маленькими атомизированными семьями (ибо в бывшей империи, где могучее государство обеспечивало охрану личности гражданина и его права — покровительство общины или большого рода стало не нужным): люди привыкли жить индивидуально и самостоятельно. Так ведь свободнее и приятнее. И легче самореализовываться, не завися от самодурства старшей родни и власти патриархов. Но в условиях развала державы и наплыва воинственных и спаянных кровными узами чужаков коренное население становилось беззащитным. Тем более что законы и обычаи франков по установлению правоты зачастую подразумевали варварские испытания на правдивость (вроде требования невредимым пройти через огонь или взять голой рукой пылающие угли и не обжечься) либо «божий суд», где рослые, сильные, агрессивные и привыкшие обращаться с оружием германцы практически всегда одерживали верх над цивильными и мирными галло-римлянами, не могущими рассчитывать на поддержку родни или властей.

— Это тоже ремесленник? — с мрачным выражением лица, неприязненным тоном задал вопрос молодой посетитель, с сочувствием посмотрев на недвижимо лежавшего на гнилой соломе исполосованного плетками тщедушного и окровавленного человека с устремленным вверх безучастным взглядом.

— Нет, — отрицательно мотнул головой продавец живого товара, бросив презрительный и полный отвращения взор на валяющегося в грязи невольника. — Диомед — грек из Византия. Был доверенным распорядителем по торговым делам у богатого ромейского негоцианта, но позарился на женщину знатного франка. Купец оказался вынужден заплатить большой вергельд мужу и выдать ему эту падаль на расправу. Дукс казнил одну из своих жен (которая захотела сбежать с соблазнителем), а преступника по его приказу избили, оскопили и продали мне в рабство за бесценок. Если выживет — отдам в каменоломни.

— Ладно, покажи воинов, — с кислой гримасой поторопил торгаша гость.

— Конечно, конечно, пройдемте, уважаемый господин, — угодливо засуетился собеседник.

Мужчины, которых он показал, находились в небольшом загоне и были забиты в колодки. За ними строго следили и тщательно охраняли. Эти люди напоминали пружинистых и матерых волков, правда истощенных невзгодами и превратностями судьбы. Бойцы, попавшие в плен, но которых никто не стал выкупать. Потерявшие род или лишившиеся сюзерена. У коих не осталось никого из близких или друзей. Для торговца они теперь были только обузой и головной болью. Ведь покорно трудящихся рабов или подчиненных владетелю колонов из них не выйдет. Впрочем, эти люди и делать ничего не умеют. Да и вообще никогда не захотят довольствоваться участью зависимого хлебопашца, скотника или работника. И в любой момент могут взбунтоваться. А тратиться на то, чтобы держать в узде столь опасных и знакомых с воинским делом типов, — себе дороже. Оттого никто в здравом уме их не купит.

Пятеро пленников исподлобья смотрели на троих визитеров, подошедших к ним. Крепкий и необычно, но ладно одетый паренек, внешность и манера держаться которого выдавали его знатное происхождение, был в сопровождении явно повидавшего виды немолодого заслуженного воина и пожилой женщины в наряде жрицы-служительницы богов.

— Кто они и каким оружием владеют эти бойцы? — неброско осведомился у продавца бывалый ветеран.

— Лангобард и фриз хорошо умеют обращаться с ангоном, франциской, копьем, топором, — поторопился ответить хозяин. — Северянин из данов отлично бьется секирой и копьем, неплохо метает дротики. А гунн и алан — прекрасные всадники и лучники, замечательно используют копье и аркан.