Проклятие океана

Глава 1

"Проклятие океана" Энн Кэдан

Семь дней и семь ночей над островом, затерянным в бирюзовой бескрайности Восточного океана, не смолкало эхо уличных гуляний. Оно рождалось в узких проулках между белокаменными домами, взлетало над плоскими крышами, где сушились рыбацкие сети, сплетаясь с криками чаек и соленым дыханием прибоя. Остров праздновал, и праздник этот, древний, как сами скалы, на которых он стоял, был посвящен таинству, что древнее войны и дороже золота — рождению новой жизни в доме правителя.

Сейчас, когда солнце уже начало клониться к западу, окрашивая мраморные фасады в медовые и розовые тона, процессия женщин и девочек, достигших возраста десяти лет, змеей извивалась по главной улице, направляясь прямиком к дому Имана. Их было много — так много, что казалось, весь женский дух острова, вся его мудрость, красота и необузданная сила собрались в едином порыве. Они шли не строем, а единым, пульсирующим организмом. Их крики — резкие, гортанные, — разрывали вечерний воздух. В такт шагам они ударяли ладонями по своим губам, то сжимая, то отпуская их, и рождался звук — ритмичный, дикий, первобытный. Звуки радости неслись над остроконечными пальмами, над черепичными крышами, проникая в каждую щель, в каждое окно, напоминая всем: в доме вождя пополнение.

Они несли дары. Плетеные корзины из пальмовых листьев, полные доверху сладчайшими фруктами, какие растут лишь на восточном склоне острова, там, где вулканический пепел смешался с красной землей, рождая невиданную щедрость. Плоды манго с румянцем, словно у засмущавшейся девушки; лиловые шары мангустинов; дуриан, чей запах спорил с морской солью; и продолговатые папайи, истекающие липким нектаром. Их хитоны — длинные, струящиеся одежды из тончайшего хлопка, — трепал ветер. Ткань вздымалась и опадала, обрисовывая сильные тела, бедра, привыкшие носить тяжесть жизни и танца. Ветер играл с их кудрями, черными и жесткими, как вороново крыло, или заплетенными в тысячи мелких косичек, украшенных бусинами из обсидиана и ракушками каури. Солнце, даже на закате безжалостно яркое, заставляло щуриться даже эти глаза — настолько черные, что зрачок сливался с радужкой, привыкшие к беспощадному тропическому свету, но все равно прячущиеся в тени густых ресниц.

Шествие остановилось у массивных дверей из полированного мрамора с прожилками ляпис-лазури. Двое стражей, чьи мускулистые торсы были прикрыты лишь широкими золотыми воротниками-ожерельями, расплылись в улыбках. Их лица, суровые на посту, сейчас лучились мальчишеской радостью. Они не просто открыли двери — они распахнули их настежь, с поклоном пропуская гудящую, смеющуюся реку женского праздника внутрь, в прохладу и благоухание внутреннего двора.

И стоило первой женщине ступить на нагретые солнцем плиты, как музыка — сильная, порывистая, словно удар шквального ветра в скалы, — обрушилась на вновь прибывших, обтекла их, подхватила и понесла. Звучали барабаны дарбуки, выбивающие бешеный ритм сердца; певуче стонала флейта най; звенели систры, отгоняя злых духов. И этот ураган звуков с радостью облетел вокруг гостий, приветствуя каждую. Женщины, что уже были здесь — всех возрастов, от древних старух, до девочек с острыми коленками, — встретили прибывших громким, ритуальным криком. Вновь пришедшие танцующие девушки, даже не сбавляя шага, вливались в общий поток. На ходу они опускали на землю тяжелые корзины с дарами, и слуги тут же подхватывали их. Пальцы девушек уже развязывали широкие, яркие пояса-платки, стягивающие хитоны под грудью. Ткань освобождалась, и они начинали кружиться. Кружиться и кружиться, взмахивая этими платками над головой, и шелк расцветал в воздухе крыльями диковинных птиц. Эти танцы — с резкими движениями бедер, с волнами, пробегающими по телу от колен до самой макушки, с распущенными волосами, хлещущими по разгоряченным щекам, — считались высшим проявлением привлекательности, гимном женской силе и сексуальности.

Среди этого вихря Алия, одна из тех, кто только что вошла, почувствовала, как кто-то игриво и совсем не больно дернул ее за тугую пружинку кудряшки, выбившейся из общей копны волос. Она обернулась с готовой, широкой улыбкой, заранее зная, кого увидит. И воскликнула, перекрывая шум:
— Папа!

Мужчина-страж, тот самый, что распахивал двери, уже отступал обратно, в тень дверного проема. На его лице была нежность, которую он, суровый воин, показывал лишь дочери. Он собирался снова скрыться по ту сторону, в мужской половине дома, куда в такой день не смела ступить ни одна женская нога, кроме как по зову Имана.
— Передай маме: «Amora li aruro agva», — прокричал он, и в древних словах, означавших «любовь моя не знает берегов», было больше чувства, чем в иной балладе. Он быстро, скупо чмокнул дочь в лоб, вдохнув запах ее волос, пахнущих кокосовым маслом и ветром, и исчез за тяжелой створкой. Дверь глухо закрылась, отрезая мужской мир от женского царства.

Алия на мгновение замерла, коснувшись лба, еще хранившего тепло отцовских губ. Затем, сбросив с плеч легкую заплечную сумку из тисненой кожи, она хищным, плавным движением ввинтилась в самую гущу танцующих. Ее тело двигалось само, в унисон с ритмом. Она схватила свой платок — алый, как расплавленный закат, — и извивалась вместе с ним, словно сам дух пламени. Она то закрывала им нижнюю треть лица, оставляя лишь глаза — бездонные озера, полные вызова и веселья, — то вскидывала его вверх, ловя потоки воздуха. Алия двигалась, подражая девушке перед ней, повторяя сложную вязь движений, этот безмолвный диалог тел. Они покружились друг вокруг друга, то наступая, то отступая, словно в брачном танце райских птиц, и, наконец не выдержав, звонко рассмеялись и бросились в объятия. Подруги.