Проклятие помнить тебя

Пролог: Шёлковый шнурок

1626 год, Чосон. Хансон (Сеул).

---

Осенний ветер гнал по мостовой сухие листья, когда Соён впервые задумалась о том, что её жизнь похожа на вышивку, где с изнанки запутались все нити.

Ей было тогда одиннадцать. Дочь министра Ли не должна была бегать по рыночным рядам без сопровождения, но кормилица заболела, а служанку она отправила купить лекарственной коры для старого пса, что жил на заднем дворе уже восемь лет. Пёс этот, лохматый и слепой на один глаз, был единственным существом, которое слушалось её беспрекословно и не читало нотаций.

Рынок вонял рыбой, чесноком и потом. Соён зажала нос рукавом чогори и пробиралась между телег, когда услышала визг.

Собачий визг.

Она рванула туда, где трое оборванных мальчишек тыкали палками в тощий серый комок, забившийся под телегу. Комок трясся, скулил, но не кусался — только прижимал уши и жмурился.

— Отойдите, — сказала Соён.

Голос у неё был тонкий, девчоночий. Мальчишки засмеялись.

— Иди, госпожа, отсюда, не то...

Она не дослушала. Вместо этого вытащила из рукава серебряную заколку — единственное, что успела схватить, убегая из дому. Заколка блеснула на солнце. Дочь министра — даже в детстве — умела смотреть так, что у прислуги подгибались колени.

Старший из мальчишек попятился.

— Да пропади оно...

Они ушли. Соён присела на корточки и протянула руку к щенку. Тот оскалился, но тут же лизнул пальцы.

— Дурак, — ласково сказала она. — Тебя же убьют.

— Не убьют, если будет при хозяине.

Голос раздался откуда-то сверху.

Она подняла голову. На приступке телеги сидел мальчишка лет пятнадцати, одетый в чужую, явно великоватую пхо, перетянутую драным поясом. Худой, с острыми скулами и глазами, в которых плясали насмешливые искры. В руках он держал краюху хлеба.

— Твой? — спросила Соён, кивая на щенка.

— Мой, — легко солгал мальчишка. Спрыгнул вниз, приземлившись беззвучно, как кошка. — Но ты ему понравилась. Редкость. Он вообще-то кусается.

— Ты врёшь.

— Постоянно, — улыбнулся он. Улыбка была странная — не мальчишеская, слишком взрослая для таких острых скул и голодных глаз. — Я Ли Шин У. А это... — он кинул щенку хлеба, — это просто пёс. Безымянный пока.

— У него теперь есть имя, — возразила Соён. — Толстяк.

— Почему Толстяк?

— Потому что тощий. Назло судьбе.

Шин У расхохотался — громко, заразительно, привлекая внимание торговок. Соён вдруг поняла, что ей нравится этот смех. Нравится так, как нравится запах хвои после дождя или ощущение чистого шёлка на лице.

— Ты занятная госпожа, — сказал он, отсмеявшись. — Я тебя запомню.

И запомнил.

---

Шли годы.

Шин У появлялся в её жизни, как появляется запах дыма из трубы — не сразу замечаешь, но потом удивляешься, как это раньше его не было.

Иногда он приносил щенку — уже выросшему в крупного пса — варёные кости. Иногда сидел на заборе её сада и рассказывал истории, от которых у служанок уши сворачивались в трубочку. Иногда просто молчал, глядя, как она вышивает.

Он никогда не говорил, где живёт. Никогда не приходил в дом. Только во двор, только когда темнело, только когда отец уезжал во дворец.

— Ты вор? — спросила она однажды.

— Хуже, — ответил он, не отрывая взгляда от её пальцев с иглой. — Я тот, кого твой батюшка велел бы убить на месте.

— За что?

— За то, что я есть.

Она не поняла тогда. Поняла позже, когда увидела, как на его лице — том самом, что светилось насмешкой, — мелькнуло что-то звериное. Тень. Отблеск жёлтого глаза в темноте.

Но она не испугалась.

— Ты странный, — сказала она просто. — Но Толстяк тебя любит. Значит, и я люблю.

Шин У тогда резко отвернулся. А когда обернулся, лицо его было спокойным, как каменная маска.

— Ты вырастешь, госпожа. И поймёшь, что такие слова говорят не каждому.

— Я говорю только тебе.

---

Ей исполнилось шестнадцать, когда она увидела его впервые.

Техена.

Он пришёл во дворец министра Ли вместе с отцом — седобородым стариком, чей род тянулся от самого Ванго. Говорили, что старший Ким служит государству верой и правдой, но никто не знал, где его поместья и откуда у него такие связи.

Техен стоял чуть позади отца, сложив руки в рукава тёмно-синей чжону — одежды учёного, что редко шла воинам. Но в нём чувствовался воин. Не в плечах — в том, как он стоял. Как будто земля под ним становилась крепче.

Соён смотрела из-за ширмы, куда её затолкала матушка — неприлично девице благородного рода разглядывать мужчин. Но она смотрела.

Техен вдруг повернул голову.

Прямо на неё.

Сквозь шёлк ширмы, сквозь полумрак женской половины, сквозь все запреты и приличия — он посмотрел прямо в её глаза, и у Соён перехватило дыхание.

Потому что такого взгляда она не видела никогда. В нём не было ни любопытства, ни похоти, ни высокомерия. Там была такая глубина, что казалось — шагни туда и пропадёшь навек.

Он первый отвернулся.

А вечером Шин У пришёл во двор злой, как сто чертей.

— Ты видела его, — это был не вопрос. Утверждение.

— Кого?

— Не лги мне, Соён. Ты видела моего учителя.