Проклятие семи жизней

Глава 15 - Тот момент, что изменяет всё

Эмма шла по тёмным улицам, прижимая телефон к груди так крепко, словно от этого зависела её жизнь. В смс от Тристана было всего несколько слов:
«Жду тебя в клубе Рунара»
Но даже этого было достаточно, чтобы сердце её сжалось в тугой узел.

Холодный воздух позднего вечера жалил кожу, волосы цеплялись за лицо, будто пытаясь остановить её.
На каждом углу ей мерещился чей-то взгляд, словно сама ночь знала — что-то не так.

"Рене…" — снова пронеслось в мыслях.
Что-то внутри неё болезненно ёкнуло. Она вспомнила, какой Рене была раньше:
яркая, язвительная, настоящая.
И той странной — холодной и пустой — что сидела перед ней несколько дней назад.
Вспомнила, как её улыбка стала слишком натянутой, как движения — чужими, как будто за её кожей пряталась совсем другая сущность.

"Что, чёрт возьми, происходит с ней?.. Где моя подруга?" — шептали мысли.

Эмма ускорила шаг.
Гулкие удары каблуков разносились по мостовой, и каждый удар звучал, словно отсчёт. Отсчёт до чего-то, что уже не остановить.

Когда вдали замерцали неоновые вывески клуба, сердце Эммы колотилось так, будто хотело вырваться из груди.
Её ладони были влажными.
В горле стоял ком.

Она остановилась перед дверями клуба, глубоко вдохнула сигаретный дым, что висел в воздухе, и выдохнула дрожь, что сковала её изнутри.
Собравшись, она толкнула тяжёлую дверь.

"Я должна узнать правду. Во что бы то ни стало."

Клуб «Эмилия» дышал сумраком. Сквозь сизые завесы дыма лениво пробивались отблески старых ламп, в углах звучал ленивый саксофон.
Эмма вошла в зал, выискивая глазами Тристана. Он сидел у бара, облокотившись на стойку, одинокий и мрачный. Она уже направилась к нему, когда на сцену, шатаясь, поднялся Рунар, публика сперва оживилась. Кто-то рассмеялся:

• О, смотрите, бард воскрес!

Рунар, ухмыляясь, притворно поклонился, чуть не уронив микрофон.

• Спокойно, спокойно... — протянул он с ленивой усмешкой. — Я здесь не за деньгами и даже не за вашей жалостью...Он пошатывался, одна рука сжимала лист бумаги, другая вцепилась в стойку микрофона. На его лице застыла та самая полуулыбка, за которой можно было прочитать всё: отчаяние, безысходность, тоску.

В зале настороженно стихли разговоры.

Рунар прочистил горло и, слегка заплетающимся, но всё ещё обаятельным голосом объявил:

• Дамы и господа... Я сегодня — ваш бесплатный десерт.
  (Публика хмыкнула, раздались лёгкие смешки.)
• На сладкое — кусочек моей личной трагедии... Прошу не бить и не кидаться тапками, я сегодня слишком красив, чтобы страдать ещё сильнее.

Лёгкий взрыв смеха прокатился по залу. Бармен за стойкой покачал головой, усмехаясь. Девушка в первом ряду шепнула подруге:

• Боже, опять его лирика...

Кто-то даже захлопал. Рунар кивнул, чуть покачнувшись:

• А теперь... серьёзно. Тихо, зал, — добавил он полушёпотом и, глядя прямо в глаза Эмме, начал читать:

Ты снишься мне — в предсмертном сне,
Где берег пуст и волны в гневе...
Ты — в каждом ветре, в каждом дне,
Как шрам на сердце, как проклятье в древе.

Ты — тень на белом моём пути,
Ты — яд во вздохе и в причале.
Я шёл, я падал... Но прости:
Я проклинал себя в отчаянье.

Вернись — хоть сном, хоть пеплом сна,
Хоть голосом в пустой капелле...
Моя душа — твоя вина,
Моё спасение — в твоём уделе.

С каждым словом его голос гас, становясь тише. Последние строки он почти прошептал, еле слышно.

Тяжёлая тишина повисла в воздухе. Рунар медленно скомкал бумагу в руке, кивнул без особой грации — и, пошатываясь, ушёл за кулисы, оставив за собой эту необъяснимую боль.

Только после этого зал снова зашумел, но уже не так — теперь все говорили тише, осторожнее, как будто боялись потревожить чей-то призрак.

Тристан сжал кулак на колене. Его лицо было неподвижным, но в глазах стояла немая мука.

Он посмотрел на Эмму, и голос его был сдавленным:

• Он любил её... Любит до сих пор. Как и я... как и все мы, Эмма.
• Так расскажи мне. Что я должна знать, чтобы спасти Рене. Потому что, то, что с ней происходит, это не нормально. Я не хочу ее терять. Просто не смогу…

Тристан молчал долго. Так долго, что Эмма уже начала думать, что он передумает говорить.

Но потом он поднял на неё глаза — те самые, серые, будто омытые веками дождей, и в них было столько тяжести, что сердце Эммы дрогнуло.

Когда он заговорил, его голос звучал глухо, почти как шорох воспоминаний, оживающих в темноте. И с каждым словом, с каждым мгновением Эмма всё глубже тонула в его рассказе.

• Я всегда считал, что моя жизнь началась дважды. Первый раз — когда я родился. Второй — когда я встретил её. До войны я был обычным парнем. Я не думал о великих делах, не рвался никуда. Я просто жил. Работал, пил дешёвый кофе, писал письма родным, мечтал когда-нибудь увидеть океан. Я был обычным, знаешь? Скучным даже. А потом пришла война. И всё, что я знал, всё, во что верил, обрушилось. Я научился стрелять, убивать, спать на холодной земле и молиться в темноте, чтобы утро всё же настало. Я научился бояться. И жить с этим страхом, как с соседкой по комнате. Я думал, что стану одним из тех, кого запомнят лишь по медалям в архивах. Был, жил, умер. Но я ошибался.

Эмма сидела напротив. Мир вокруг неё начал исчезать. Всё: бар, матовые люстры, шёпот голосов за соседними столиками, даже дыхание собственного тела — всё стало неважным. Было только это: его голос, его боль, его воспоминания.

• Знаешь, Эмма... Я иногда думаю, что некоторые шрамы не видно снаружи. Их носят внутри. И они кровоточат, даже если ты улыбаешься. Это был 1944 год. Больницы, битком набитые телами. Стонущие, мёртвые, безнадёжные. И среди этого ада — она. Мари-Жозефина. Короткие тёмные волосы, лицо в форме сердца, и голубые глаза, такие яркие, что казались огоньками надежды посреди мрака.