Проклятие семи жизней

Глава 24 – Распад

Он чувствовал вину. Ту самую, вязкую, тяжелую вину, что не дает уснуть и навязчиво напоминает о себе даже в дыхании. После того поцелуя с Рене — не порыва, не случайности — он, Тристан, уже признал самому себе: что-то к ней чувствует. Может быть, это и правда было нечто большее. Или просто потребность. Или надежда. Он сам сказал ей когда-то — если не боишься меня, сделай шаг. И она сделала. А он... сломался.

Этот поцелуй. Он казался настолько правильным. Естественным. Как будто был предначертан. Но вместе с тем — отвратительно неправильным. Ошибкой, обнажающей что-то глубокое и тревожное внутри. В какой-то миг ему показалось, что он целовал не девушку, к которой тянется душа, а свою сестру. И от этой мысли его бросило в дрожь. Это чувство было таким двусмысленным, пугающим, будто мир вокруг на секунду перевернулся.

Он не знал, что с этим делать. А потом… потом он увидел её.

Возле клуба. Эмма. Смеялась, наклонившись к Рунару. Весело, звонко, по-настоящему. Она была закутана в его куртку, будто пряталась от холодного ветра, но на самом деле — была защищена им. Ее глаза сияли, губы трепетали от смеха, из уголков глаз брызнули слезы — от смеха или от чего-то другого, Тристан не знал. Он стоял на расстоянии, будто параллельно их моменту.

И вдруг Эмма увидела его. Улыбка исчезла с её лица мгновенно, будто выключили свет. В глазах появилось нечто странное, почти болезненное — не испуг, не растерянность. Словно её бросили в реальность, которой она избегала.

Рунар что-то сказал и, не заметив перемены, протянул ей свой шарф. Она молча взяла и неуверенно обмотала его вокруг шеи. Рунар мягко, почти нежно, положил руки ей на плечи, направляя обратно к дверям клуба. Всё выглядело естественно. Слишком естественно. Слишком близко.

Тристан стоял и смотрел на них, не понимая, что именно чувствует. Это не была ревность. Определенно — нет. Но тогда… что? Что-то необъяснимое, что-то невыносимо личное копошилось в груди. Он снова и снова искал глазами Эмму в толпе, в клубе, будто сам себе доказывая, что это неважно. Но взгляд всё время возвращался к ней. И к нему. К Рунару.

Он чувствовал себя чужим среди своих чувств. Не зависть. Не ревность. Но какая-то щемящая тоска. Неясная, неуловимая. Даже для него, психотерапевта, который учился распутывать чужие мысли, свои были словно в плотном тумане. Он — самый непонятный собственный пациент.

А её смех... Он звучал как прозрачная, искрящаяся мелодия. Как звон хрустальных колокольчиков. Он напоминал ему Мари-Жозефину. Ту, что танцевала под дождем, громко смеялась, обнимала жизнь с такой жадной теплотой. Тот же смех, та же энергия. Тот же призрак прошлого.

Он посмотрел на Эмму. Светловолосую, с зелёными глазами. Смеющуюся от души. И понял — он никогда раньше не слышал, как она смеется. Видел ее холодную улыбку, сочувственный взгляд, профессиональную сдержанность. Но не смех. Настоящий. Живой. Он внезапно захотел быть на месте Рунара. Заставить её смеяться так — рядом с ним. И тут же испугался этих мыслей.

Он отвернулся, но взгляд его снова и снова возвращался к ней. Они всё ещё разговаривали — Эмма и Рунар. И опять смех. Он казался неуместным. Или — слишком правильным.

Эмма вдруг посмотрела на него. Странный, изучающий взгляд. Медленно подняла руку, будто хотела помахать — и замерла. Сомнение. Неуверенность. Машинально, будто по привычке, Тристан тоже поднял руку, чтобы ответить. Но она не улыбнулась. Ни капли. А он попытался улыбнуться — той самой своей улыбкой, которую люди считали обаятельной. С ямочками. Которые он сам ненавидел.

И тут перед ним возник Элайджа. Резко, как гром с ясного неба.

• Хватит на неё таращиться, как маньяк. У тебя такой вид, будто ты собираешься её сожрать. Как Лекстор.
• Как Лектор, Эл.
• Да без разницы. Сегодня была твоя очередь следить. Узнал что-нибудь?
• Да, я проследил. И даже проводил её до дома.
• До дома? Она тебя увидела?
• Пришлось показаться. На неё напал…
• Напал?!
• …Седрик.
• Я убью этот кусок... эту ошибку природы.
• Да-да. Ошибку эволюции. Прямого потомка обезьяны. Дождевого червя.
• Как это произошло?

Взгляд Элайджи стал острым, пронзающим. Тристан невольно сжался. В памяти всплыла сцена — лезвие ножа, скользящее по животу Рене, её испуганные глаза, отчаянное притяжение к нему. Её губы — мягкие, живые. Как она прильнула к нему — со страстью, страхом, надеждой. Этот поцелуй. Он вспыхнул в нём, обжёг, не ушёл.

Они больше не говорили потом. Просто шли молча. Он проводил её до самого подъезда. Его мысли были беспорядочным вихрем, не цепляясь ни за одну. А Элайджа всё смотрел, требуя ответ. Но Тристан не знал, что сказать. Было стыдно. Было страшно.

Жалеет ли он? Нет. Он жаждал этого. Он этого хотел. Но насколько? Почему?

• Тристан, ты что, уснул? Как это произошло?
• Что?.. А. Да. Он решил, что может убить её, пока она слаба. Седрик боится, что она его уничтожит.
• Произошло что-то ещё? — Элайджа смотрел пристально. — Что-то, о чём ты не хочешь мне говорить?
• Это всё…
• Тристан, ты можешь поделиться со мной всем. Что бы это ни было.

Тристан сжался. Словно земля под ним колеблется. Его глаза говорили больше, чем любые признания. И то, что сказал Элайджа следом, выбило у него почву из-под ног:

• У тебя с Рене что-то произошло? — голос Элайджи прозвучал на удивление спокойно, но в этой тишине было что-то угрожающее. Затаившееся, как буря перед ударом. Он смотрел в глаза Тристана, и тот знал — солгать сейчас будет предательством. Не только Элайджи. Себя самого.

Тристан кивнул. Едва заметно.

• Было. Один поцелуй. После того, как я спас её от Седрика. Она была испугана… а я… — он не закончил. Сам не понимал, что сказать.

В этот момент что-то неуловимо изменилось в лице Элайджи. Он будто застыл. На одно короткое мгновение взгляд потух, дыхание стало рваным. Он сделал шаг назад, как будто хотел уйти, но ноги не слушались. Элайджа, всегда собранный, всегда держащий себя в руках, вдруг резко побледнел. Он не мигал. Не моргал. Просто смотрел на Тристана — но будто сквозь него. В глазах не было осуждения. Там было что-то другое. Что-то страшное. Раздался какой-то приглушённый хрип, как будто горло сжало кольцом. Ему стало трудно дышать. На секунду, а может, и дольше, его тело будто перестало принадлежать ему. Он сделал вдох, но воздуха не хватило. Второй — и снова пустота. Началась паника. Сердце сдавило железным кулаком — больно и резко. Словно кто-то навалился всей тяжестью на грудную клетку, перекрыв все дыхательные пути. Руки задрожали, пальцы онемели. Грудь будто наполнилась горячим свинцом. Зрение затуманилось. Всё стало как будто под водой, приглушённым и отдалённым.