Проклятие семи жизней

Глава 27 - Тишина между словами

Комната постепенно опустела. Один за другим они поднимались, в молчаливом согласии кивая друг другу — будто каждый из них вдруг почувствовал, что воздуха стало слишком мало, а тишина слишком тяжелой. Последней вышла Саванна, бросив через плечо строгое:

• Отдыхайте. Завтра — война.

Дверь щёлкнула. Тишина. Только слабое потрескивание углей в камине да глухие шаги, затухающие где-то в коридоре.

Рене стояла у окна, уткнувшись лбом в холодное стекло. Неон остался на своём месте. Несколько секунд — тишина, будто между ними всё ещё стояли те девять человек, только призрачных.

• Рене… — тихо сказал он. — Останься. Пожалуйста.

Она повернулась. Лицо его было напряжённым, голос — неуверенным, как у мальчика, которому вдруг задали слишком взрослый вопрос.

• Конечно, — мягко ответила она и подошла ближе. — Что такое?

Он встал, прошёл пару шагов, потом резко остановился, уставившись в пол.

• Я… я всё думаю о ней. Об Агате. Всё время. Я... — он сглотнул. — Я ведь её любил. Очень сильно. Она была… она была моим светом, когда всё вокруг было черным. А теперь…

Он замолчал.

• Теперь? — прошептала Рене, чувствуя, как в груди что-то болезненно сжимается. — Что теперь, Неон?

Он отвернулся. Его плечи дрожали.

• А теперь я чувствую вину. За то, что… я не могу перестать жить. За то, что у меня есть чувства. За то, что я думаю о других. За то, что... Хантер... — голос предал его.

Рене подошла и без слов обняла его. Просто — прижала к себе, как умеют только те, кто уже знал и любовь, и смерть, и одиночество.

• Агата внутри меня, Неон. — прошептала она. — И я чувствую её. Она любит тебя. Всё ещё. Любит таким, какой ты есть. И она бы хотела, чтобы ты был счастлив. Чтобы ты был любим и сам любил в ответ.

Он тихо всхлипнул. Слёзы капнули на её плечо, и он быстро отпрянул, смущённо вытирая глаза рукавом.

• Прости это глупо.

Рене улыбнулась сквозь боль и тепло:

• Эй…— она посмотрела ему в глаза. — Хантер хороший парень. Будь с ним честен.

Неон кивнул, не доверяя голосу.

***

Рене сидела на краю кровати, опершись локтями на колени. Пальцы теребили край простыни, словно пытаясь вытащить из неё ответ, которого не было. Ночные кошмары снова жрали её по кускам — мутные лица, бледные руки, шепот, похожий на эхо проклятия. Всё это прилипло к ней, как влажный холод.

Долго сидела так — в тишине, в которой билось только сердце. Потом встала, тяжело, будто тянула за собой груз. Надела чёрную водолазку, пальто, бросила в сумку блокнот, кисти, банку с грязной водой от вчера. Взяла мольберт с холстом.

«Петля».

Она нарисовала её не для академии. Она нарисовала её, когда сердце больше не выдержало.

На картине — фигура, закольцованная в собственное тело. Женщина, похожая на узел. Глаза закрыты. Вокруг — осколки времени, сцены из разных жизней. Внутри кольца — точка света. Крошечная. Почти ничто. Но свет. Это и была она. Или та, кем она уже не была.

В академии было прохладно и пахло терпко — лаком и прошлогодними страхами.

Преподаватели сидели в полукруге, молча. Рене поставила мольберт. Сделала шаг назад. Ждала. Молчание длилось слишком долго.

Профессор Вернен, с густыми бровями, промычал:

• Метафорично. Больно. Почти претенциозно… но работает.
• Это очень личное, — добавила Лоран, женщина в ярко-зелёном берете. — Ты показала, что тонешь. И хочешь всплыть.
• Или уже не веришь, что всплывёшь, — пробормотал третий, молодой, слишком уверенный в себе. — Техника не спорная, но концепт… сырой. Эмоционально, да. Но…

— Это искусство, — отрезала Лоран. — Оно не обязано нравиться. Оно должно чувствоваться.

Рене кивнула. Сказать было нечего. Всё уже было сказано в мазках.

Рене вышла из здания, сжимая лямку сумки. На улице холодный воздух ударил в лицо. В груди — спутанность. Не провал. Не триумф. Слишком много, чтобы назвать это чем-то одним.

• Простите, вы не художница, случайно? А то у вас такое лицо, как будто вы только что нарисовали депрессию и сдали её в рамке, — раздался знакомый голос.

Она чуть не подпрыгнула.

• Хантер.

Он стоял, прислонившись к столбу, в стильной светлой куртке и бежевых брюках, на ногах — белоснежные кроссовки. Всё выглядело дорогим. Даже шарф как будто кричал «Я от Карла Лагерфельда».

• Угадал? — он подал ей кофе.
• Один сахар?
• Как всегда. Мне страшно, как много я о тебе знаю. Скоро начну видеть твои сны.
  • Не вздумай, — буркнула она. — Там сейчас не сезон.
• Он усмехнулся:
• Ну так, как прошло? Поставила перед жюри свои демоны или решила всех запугать?
  • И то, и другое. Они молчали дольше, чем я дышала. Это нормально?
  • Для таких, как ты — да. Ты как галерея боли. Но… стильная. Это важно.

Рене вздохнула.

• • Я будто открыла грудную клетку и повесила её на гвоздик.
  • Ну, ты знаешь, кого этим впечатлишь.
  • Профессора Лорана?
  • Я про себя.

Они оба засмеялись. Тихо. Усталость и нервный смех, но искренние.

• • Спасибо, Хантер, — вдруг сказала она. — Ты пришёл.

Он пожал плечами, будто это ничего не значило.

• • Я всегда прихожу, когда кто-то, кого я люблю, пытается выставить свою боль в рамке.

Она посмотрела на него, чуть склонив голову.

• • Ты всё ещё пугающе внимателен.
  • А ты всё ещё ведёшь себя так, будто никто не должен тебя спасать.

Пауза. Но тишина между ними — не тяжёлая.

Она сделала глоток кофе.

• • Ну что, модник, пойдём выгуливать твою роскошь?
  • Только если ты пообещаешь не красть взглядами мои кроссовки. Они — тоже живые существа.