Проклятие Тальенов

Глава 1.

Я остановилась на пороге, и зал ударил меня светом. Не теплом — именно светом: резким, хрустальным, будто сотканным из тысяч острых граней. Он не согревал, он оценивал. И я знала, что сейчас меня оценивают не как человека, а как вещь, которую отец выставил напоказ.

Три танца. Три пункта в списке, который он подписал ещё утром, даже не спросив меня. Первый — с бароном, чьё слово в совете всё ещё что‑то весило. Второй — с племянником министра, чтобы показать, что мы держим связи. И третий… третий — с Себастьяном.

От одной мысли о нём по спине пробежал холод, не имеющий ничего общего со сквозняками.

Отец стоял у колонны, чуть в стороне от основной толпы. Он не смотрел на меня, но я чувствовала его взгляд кожей — так же, как чувствовала, как корсет врезается в рёбра. Это была не случайность: мадам Дюваль затянула его сильнее обычного. Наказание за то, что вчера я позволила себе дрогнуть, когда он говорил о долге.

«Долг, — подумала я, криво усмехаясь про себя. — Это слово у нас всегда звучит как приговор».

Я сделала шаг вперёд. Паркет отозвался под туфлями сухим, чётким звуком. Не торопливо, не робко. Ровно так, как меня учили: будто я не шла, а позволяла залу существовать вокруг себя. Будто всё это — и свечи, и шёпот, и оценивающие взгляды — было создано ради того, чтобы обрамлять меня, а не судить.

Первый танец начался, и реальность стала размытой. Барон пах лавандой и воском, и от этого запаха мне хотелось закашляться. Его пальцы были сухими и жёсткими, будто он никогда не касался ничего живого. Он говорил о дорогах, о конюшнях, о том, как трудно стало держать марку, и я кивала, вставляя короткие, вежливые фразы. Мои слова звучали правильно, но они не были моими. Они были теми, которые от меня ждали.

Когда танец закончился, я чуть не вздохнула с облегчением, но вовремя сдержалась. Здесь нельзя было показывать ни усталость, ни слабость. Ни даже простое человеческое желание просто постоять и перевести дух.

Второй танец был легче только потому, что племянник министра смеялся слишком громко и слишком часто. Он будто пытался убедить всех, что ему весело, и я подыгрывала, улыбаясь в нужные моменты. Но краем глаза я ловила взгляды других гостей: оценивающие, холодные, изучающие, как будто они пытались угадать, сколько стоит моя улыбка и кому она предназначена.

А потом настал третий танец.

Я увидела Себастьяна раньше, чем он подошёл ко мне. Он двигался иначе, чем остальные: без лишней суеты, без показной грации, будто не пытался никому ничего доказать. В его походке была усталость, которую он не прятал, и это делало его ещё опаснее в глазах общества.

Он остановился передо мной, чуть склонил голову в формальном поклоне, и я заметила, как в его глазах мелькнуло что‑то, похожее на сожаление. Или мне просто хотелось так думать.

— Вы готовы? — спросил он ровно, без эмоций.

Я кивнула, потому что не знала, что ещё сделать.

Мы начали танец, и в тот же миг я почувствовала, как холод, который я списывала на сквозняк, стал сильнее. Он шёл не от окон, не от дверей. Он будто поднимался из самого пола, пробираясь сквозь ткань платья, сквозь кожу, до самых костей.

В дальних углах зала тени шевелились, словно обтекали людей, не касаясь их, но оставляя после себя едва уловимый запах гари — будто где‑то рядом что‑то тлело, и никто не хотел замечать. Гости делали вид, что не видят. Привычка высшего света: не замечать того, что нарушает порядок.

Себастьян держал меня за руку чуть увереннее, чем было нужно, но не грубо. В его взгляде не было ни флирта, ни угрозы. Только спокойная, почти усталая серьёзность.

— Вы сейчас делаете то, что должны, — произнёс он тихо, так, чтобы слышала только я. — Но запомните: когда придётся выбирать, не пытайтесь быть удобной для всех. Это самое опасное.

Его слова прозвучали не как комплимент и не как предостережение. Они прозвучали как приговор, который я должна была выучить наизусть.

Я почувствовала, как пальцы на моей спине чуть сжались, будто он хотел сказать что‑то ещё, но передумал. А я… я вдруг поняла, что дрожу. Не от страха перед ним, а от того, что впервые за вечер услышала не то, что от меня хотели услышать, а то, что было правдой.

В середине танца я чуть сильнее выпрямилась. Совсем немного, едва заметно. Но я сделала это не для того, чтобы произвести впечатление. Я сделала это для себя. И когда я посмотрела Себастьяну прямо в глаза, я увидела в них не осуждение и не насмешку. Я увидела понимание.

Танец закончился, и я не успела ни подумать, ни остановиться — я просто развернулась и пошла прочь. Не к отцу, не к мадам Дюваль, не к тем, кто ждал от меня очередной правильной улыбки. Я шла туда, где было тише.

Оказавшись в небольшой нише, скрытой от чужих глаз тяжёлой портьерой, я достала из потайного кармана платья старую карту города. Она была потрёпанной, с загнутыми уголками, но на ней были не только улицы и площади. На ней были места, где я когда‑то чувствовала себя живой. И места, где мне было невыносимо.

Дрожащими пальцами я достала тонкий карандаш и поставила первую пометку: «Здесь я не могу дышать».

Раньше я бы ругала себя за эту слабость. Раньше я бы сказала, что это каприз, что я должна быть сильнее, должна терпеть, должна улыбаться. Но сегодня я впервые не стала себя винить. Я просто зафиксировала факт: это место, этот зал, этот вечер стали мне врагами. И я имела право это признать.

Спрятав карту обратно, я на секунду закрыла глаза. И подумала: «Я не сломаюсь сегодня. Может быть, не завтра. Но я не позволю им стереть меня до нитки».

И тут я услышала за портьерой тихий, чужой шёпот. Он звучал почти как голос одной из горничных — но не совсем. Интонация была та же, но слова другие. Правило демона: он не может повторять фразу дословно, но может копировать голос, искажая смысл.

Сердце ударилось о рёбра, и я замерла, стараясь не дышать. Шёпот стих. А потом я услышала, как кто‑то прошёл мимо ниши — ровно, без спешки, будто знал, что я здесь.