Проклятие ворона

Глава 1. Ворон в полнолуние.

Воздух был влажным и тяжелым, будто лес сам не хотел дышать. В кронах деревьев мерцал лунный свет — хищный, холодный, слишком яркий для ночи, в которую приходило проклятие.

Когти соскальзывали с мха, крылья дрожали. Элай падала с ветки, на которой пряталась всё утро, — обессиленная, чужая самой себе. Её тело снова менялось: перья исчезали, кожа возвращалась, кости неестественно выгибались, пока она не стала человеком.

Она лежала среди папоротников, прижавшись лбом к прохладной земле, и чувствовала, как в горле всё еще эхом кричит птица, в которую она была превращена. Лёгкие не хотели дышать. Сердце билось так, будто должно было вот-вот остановиться.

— Всё кончено, — прошептала Элай, хотя знала, что это ложь. Закончилась лишь одна ночь. Следующая уже прячется в календаре.

Она поднялась медленно, босая, покрытая грязью и царапинами, с растрепанными черными волосами, которые ещё хранили странную жесткость перьев. Когда-то её волосы были мягкими и пахли лавандой. Теперь — дымом и лесом.

Дом был недалеко — хижина, укрытая мхом, построенная у подножия холма, почти невидимая среди деревьев. Тропа к ней заросла, вокруг — сырые сосны, кое-где развалины былых построек, каменные круги, которые жители деревень называли ведьмовскими следами. Никто сюда не заходил.

Она добралась до порога, сняла с гвоздя старый плащ и накинула на плечи. В доме пахло травами и пылью. На стенах висели сухие связки зверобоя и лопуха, в очаге ещё теплел вчерашний уголь. Под потолком, на деревянной балке, сидел ворон. Он наблюдал.

— Это ты опять, — выдохнула Элай.

Птица молчала. Только повела головой, будто зная больше, чем имела право.

Элай уселась на скамью и закрыла лицо руками. Она больше не плакала. Слёзы закончились в первую зиму, когда она впервые обернулась и не смогла сказать ни слова, а только каркнуть. С каждым полнолунием ей всё труднее было вернуться обратно.

Но этой ночью что-то было иначе. Когда она падала на землю, что-то хрустнуло рядом. Как будто лес тоже кого-то уронил.

Элай встала. Тело гудело от боли, но ноги понесли её вглубь чащи. Инстинкт — старый, забытый — шептал, что кто-то рядом. Она шла, едва касаясь земли. Старая тропа вела вниз, к ручью. Там, в траве, лежал человек. Грудь покрыта кровью, лицо бледное. Кожаный доспех исполосован, словно его царапали когти или… клыки. И в руке — меч.

Элайн замерла. Она знала, кто носит такие клинки. Охотник.

Но он дышал. Он был жив.

И она, проклятая ведьма с чёрными крыльями в душе, шагнула вперёд — спасать того, кто должен был её убить.

Элай осторожно присела рядом. Мужчина лежал на боку, его рука судорожно сжимала рукоять меча, будто даже без сознания он был готов защищаться. Она коснулась его лба. Холодный. Но не мертвый.

— Почему ты здесь? — прошептала она. — Кто послал тебя?

Ответа не было. Только стон — слабый, глухой.

На его груди зияла глубокая рана, и кровь уже почти не шла — это было хуже, чем если бы она текла: значит, тело сдаётся. Рядом на траве валялся медальон — круглый, с изображением расправленных крыльев. Эмблема ордена охотников.

Элай стиснула зубы. Зачем я его трогаю? Он же один из них. Если очнётся, убьёт. Или хуже — донесёт, вернётся с другими.

Но пальцы уже тянулись к его плащу. Она выдернула из сумки на поясе пучок сухих трав, разжала его пальцы и вложила в ладонь согревающий корень. Движения были быстрыми, отточенными — за годы изгнания она лечила и лис, и волков, и даже женщину из деревни, пришедшую умирать в одиночестве. Всех — кроме себя.

Когда он застонал громче, она положила ладонь ему на грудь и прошептала заклинание — короткое, резкое, как укол. Магия вздрогнула в её теле, отзываясь жгучей болью. Губы мужчины дрогнули. Он открыл глаза.

Серые. Холодные, как лёд в ручье. Он посмотрел на неё — и первым делом попытался поднять меч. Руки не слушались, но взгляд полыхнул яростью.

— Ведьма, — прохрипел он.

Элай не отшатнулась. Только крепче прижала его к земле.

— Если бы я хотела убить тебя, ты бы уже не дышал.

Он закашлялся, поперхнувшись собственной болью. Пальцы соскользнули с рукояти. Он проигрывал — телу, ей, судьбе.

— Что ты… сделала со мной?

— Я спасаю твою жизнь, охотник, — сказала она, глядя ему в глаза. — Но только один раз.

Мужчина смотрел на неё, будто пытался запомнить лицо. Или прицелиться. Потом его веки дрогнули — и опустились. Сознание снова ушло. Элай выдохнула. Слишком долго она жила одна. Слишком долго забывала, что такое — слышать чужой голос. Она поднялась и взглянула на небо. Луна всё ещё висела в нём, белая, как кость. Где-то вдалеке закаркал ворон.

— Завтра ты захочешь меня убить, — прошептала она, — но сегодня — ты под моей защитой.

Она схватила мужчину под плечи и потащила обратно к хижине, оставляя за собой след из сломанных трав и запёкшейся крови. Над лесом пронеслась тень, и ворон снова закаркал.

Элай тяжело дышала, когда дотащила его до хижины. Дверь заскрипела, как будто и сама протестовала — против всего: против охотника в доме ведьмы, против крови на пороге.

Она уложила охотника на своё ложе — из шкур и мягкого мха, под навесом из сухих ветвей. Окно было закрыто ставнями, в доме царила полутьма, только огонёк в очаге бросал колеблющиеся тени на стены.

Он был тяжелее, чем казался. Под кожаной курткой скрывались мышцы. Элай села рядом, держа в руке миску с отваром из коры и чабреца. Прислонила край к его губам.

— Пей, — тихо сказала она.

Он не проснулся, но глотнул. Один раз. Второй. Лицо его оставалось мертвенно-бледным, и только едва заметное движение век говорило о жизни.

Ей хотелось злиться на себ, хотелось напомнить себе, что он её враг, что стоит ему прийти в себя — и всё закончится. Но в груди было что-то иное. Давно забытое. Не жалость — слабость, о которой она мечтала не помнить.

Она провела пальцами по его волосам, коротким и жестким, как у воинов на севере. У него было лицо с острыми скулами, изрезанное морщинами, хотя он вряд ли был старше тридцати. Упрямое, закрытое лицо.