Проклятие восьмого размера

Глава 1. Корсет не по размеру

Староста была женщиной основательной. В тех краях, где ветер пахнет полынью, а мужики — самогоном, это означало примерно следующее: полтора центнера живого веса, командный голос, которым она перекрикивала ярмарочный гвалт, и абсолютную, неколебимую уверенность, что мир обязан подчиняться ей по факту её существования.

— Яринка! — гаркнула она, возникая на пороге травяной лавки ровно в тот момент, когда Ярина перетирала в ступке особо капризный корень мандрагоры. От неожиданности пестик ушёл куда-то не туда, и едкая пыльца взвилась облаком.

Яра прокашлялась, проморгалась и уставилась на гостью слезящимися глазами.

— Тётка Марфа, стучаться пробовали?

— Некогда! — Женщина втиснулась в лавку, едва не снеся плечом стеллаж с сушёными поганками. — Дело государственной важности!

В Чернолесье «государственная важность» обычно означала, что у старостихи запор, мигрень или иная напасть, требующая немедленного травяного вмешательства. На этот раз Яра ошиблась...

— Усадьба Белого Дуба, — выдохнула староста. — Та, что на отшибе. Которую никто не обихаживал с позапрошлого года.

— Помню. Там ещё, говорят, призрак бывшего владельца бродит. В виде здоровенного филина с человеческими глазами.

— Тем более! — Староста хлопнула ладонью по прилавку. Стеклянные банки жалобно звякнули. — Я тебе ключ, ты мне — полный порядок на чердаке. Там вековой хлам, а мне эту усадьбу к свадьбе племянницы готовить. Вдруг чего ценное найдётся? Серебро там, фарфор?..

— С чего вы взяли, что я соглашусь?

— С того, — старостиха прищурилась, — что меня от твоего зелья, неделю в прошлый раз пучило!

Яра вздохнула. Спорить с тёткой Марфой было так же продуктивно, как убеждать крапиву не жечься.

Усадьба Белого Дуба стояла на отшибе и выглядела соответственно: покосившийся забор, заросший плющом фасад, чёрные провалы окон, в которые не заглядывало солнце уже, кажется, лет пятьдесят. Дуб, в честь которого усадьбу назвали, давно засох и теперь напоминал скелет доисторического чудища.

— Прекрасное место для того, чтобы тебя прокляли, ограбили или съели, — пробормотала Яра, отпирая ржавый замок.

Внутри пахло пылью, мышами и временем — тем самым запахом, который появляется, когда вещи лежат без движения слишком долго и постепенно забывают, зачем они нужны. Старинная мебель под чехлами, пыльные люстры, мутные зеркала, в которых Яра видела своё отражение как смутную тень.

Она на мгновение задержалась, изучая до боли знакомый облик. Двадцать пять лет, тощая, как молодая берёзка, с руками, перепачканными травяными соками до такой степени, что ногти имели устойчивый зеленоватый оттенок. Волосы — мышиного цвета, собранные в жиденький пучок на затылке. Лицо — ну, лицо как лицо. Глаза, нос, рот — всё на месте, всё функционирует, спасибо и на том. А грудь… ну какая у травницы грудь? Травнице грудь не положена. Травнице положены мозги, реактивы и крепкая запирающаяся дверь от кредиторов.

Лестница на чердак встретила её пугающим скрипом. Яра поднималась осторожно, попутно отмечая, что ступеньки прогнили куда сильнее, чем можно было предположить снизу. Если старостиха решит устроить тут свадьбу племянницы, пусть заодно вызывает плотника.

Чердак оказался именно таким, каким его рисуют в страшных сказках: огромное пространство под скошенной крышей, затянутое паутиной всех возможных видов. Мёртвые мотыльки хрустели под ногами. Лучи солнца пробивались сквозь щели в кровле — толстые, золотые, полные танцующей пыли. Старые сундуки, сломанные стулья, рулоны выцветшего шёлка, чучело ворона с оторванным крылом, стопка книг в кожаных переплётах (Яра мысленно поставила галочку: посмотреть обязательно), коробка с игрушками, скелет какого-то мелкого зверька и…

И сундук.

Он стоял в дальнем углу — небольшой, из тёмного дерева, окованный медными полосами. Медь позеленела от времени, но сам сундук выглядел подозрительно хорошо сохранившимся. Будто время обходило его стороной.

Яра, будучи травницей, а значит — человеком с научным складом ума, знала: если что-то выглядит слишком хорошо, чтобы быть правдой, — оно проклято.

Но травницы — народ любопытный. Она откинула крышку.

Внутри лежал корсет.

Не просто корсет — а Корсет. С большой буквы. С большой буквы, восклицательного знака и, пожалуй, небольшого фейерверка в придачу. Чёрный шёлк, переливающийся в тусклом свете чердака так, будто в ткань вплели жидкую ночь. Серебряная вышивка — тончайшая, явно ручная работа, узоры, напоминающие одновременно цветы и какие-то письмена. А по нижнему краю — руны. Не вышитые, а будто вплавленные прямо в ткань, горящие холодным синеватым светом.

Яра замерла.

Она знала руны. Не все, конечно, — но достаточно, чтобы понимать: этот алфавит не использовали уже несколько столетий. Его называли лунным письмом, и, по легендам, им пользовались эльфы старшего круга для создания артефактов.

В голове травницы тут же включился внутренний калькулятор. Артефакт... Старинный, эльфийский, есть руны. Если продать…

Но тут же включился второй внутренний голос — тот, который обычно советовал не есть подозрительные грибы и не разговаривать с незнакомыми колдунами после заката. «Яр-р-ра, — прошипел он, — положи эту дрянь обратно и закопай сундук поглубже».

Первый голос, однако, звучал громче. И он говорил: «А вдруг там внутри есть ещё что-то? Вдруг под корсетом лежит золото? Драгоценности? Древние рецепты снадобий?!»

Ничего этого под корсетом, разумеется, не лежало. Но пока Яра это выясняла, она уже держала корсет в руках. Шёлк оказался прохладным и странно тяжёлым — как будто ткань была живой. Как будто в ней было что-то спрятано.

А ещё он пах.

Не пылью, не временем, не чердаком — а чем-то сладким и пряным. Жасмином, мускусом и чем-то ещё — неуловимым, будоражащим. Запахом, от которого по спине пробежали мурашки.

— Ладно, — сказала Яра вслух, потому что привыкла думать вслух, когда нервничала. — Просто посмотрю, как он сидит, для научного интереса. Потому что я травница, а травницы должны знать крой исторических корсетов. Для общего развития.