Проклятие засечной черты

Глава 2

лето 1672

Машинально поглаживая крест на груди, митрополит Белоградский и Обоянский невидяще смотрел в окно. В сентябре будет год, как он переведен в Белгород из Коломны. Вроде невелик был городок, а все ж поближе к столице, повеселее, понаряднее, ближе по сердцу, хоть Белгород губернским, епархиальным считается. Вон, по длине всех стен крепость аж 650 саженей, в пять раз площадя больше соседского Воронежа! Но как есть украйна, окраина, выселки. Даже кафедральный собор Святой Троицы, при котором и жил митрополит, был простой деревянной церковью. Он тяжело вздохнул, глядя, как по узкой дороге между домами уныло бредет тощая лошадь. Мужик в несвежей сорочке, подпоясанной размахренной опояской, стегнул ее от скуки, не помышляя ускорить. На голове его красовалась тафья, повторяющая татарскую или скифскую феску. Михаил цыкнул зубом: как есть Дикое поле. Будто услышав недовольство иерарха, мужик поднял глаза и, встретившись с митрополитом взглядом, испуганно и униженно мелко закивал, суетливо закрестился. Михаил сдвинул брови, перекрестил мужика, везущего молоко и масло на рынок, и отошел вглубь своей комнаты при соборе.

Он подошел к незаконченной рукописи на рабочем столе. Отодвинул ее, взял копию царской грамоты «Об исправлении нравов и уничтожении суеверий», пожевал губами. Да, подобное назначение — это как проверка. Возможно, зря он уклонился тогда от участия в заседании, где объявляли участь мятежного патриарха Никона. Но… не мог он пойти против своего внутреннего убеждения. А раз не мог, раз таким его Господь создал, что ж, всюду жизнь, и надо здесь свет веры нести. Хотя люди тоже… не радовали. Грубое солдатье, невежественные крестьяне — вроде все как везде, но вот отличались они от живущих в других уездах. Наглые, непочтительные, склочные. Пьянство, опять же. Оно, конечно, сказывается, что здесь проходит Засечная черта. И без должной хитрости, да и выдержки, не выживешь — тут тебе и татары, и бунты, чего стоит мятеж гетмана Брюховецкого, всего 5 лет с него прошло. Только вряд ли одной военной суровостью можно объяснить угрюмую, мрачноватую непокорность, прикрытую угодливостью, и изворотливость, и интриганство, и вечную готовность к скандалу. Это точно все принесено лихими людьми, непременно толкущимися по окраинам, да ссыльными ведьмами с чернокнижниками.

Не то чтобы массово их в Оскол, Карпов да Чернянку ссылали. Но были, были случаи: вон, еще в 1648 году царь Алексей Михайлович писал грамоту белгородскому воеводе Тимофею Бутурлину, чтоб люди окраинные не водили в дом для лечения «чародеев и волхвов и богомерзких баб-вдов», потому как «иные прелестники… в городах и уездах бывают со многим чародейством и волхвованием, и многих людей тем своим чародейством прельщают». Только, видно, не сильно помогла грамота. Баламутили колдуны люд христианский, да ветер иноверский со степей как заразу нес вольномыслие, веру в волшбу, нежить всякую. Так что в 1653 году указы царские о запрете колдовства отправились во все окраинные уезды, «хто учнет коренья держать и травы держать и траву чинить и костьми ворожить, хто учнет к ворожом ходить, того б государь великои жестоко казнил без пощады». Поначалу волхвов полагалось бить батогами, ну а если не одумаются да в третий раз будут пойманы — жечь в деревянных срубах.

Может, и слишком крутенько написано, огневался царь. Но не дело сомнению подвергать решения государевы, руку бить, пост ему давшую. Тут ведь дело такое, дать только зернышку раскола, неверия упасть, через год глянь — уже бурьяном все заросло. Недаром на поставлении, когда Михаил подходил ко Вселенским патриархам на благословение, они были печальны, будто понимали: нелегкую миссию они возложили на духовного сына. И — государев указ есть указ. Что уж тут, дело прошлое. В дверь заскреблись, и он с досадой крикнул:

— Войдите. Что за мыший шелест?

В комнату, согнувшись в низком поклоне, вплыл подьячий Иван Ухабов. Лицо у него было землистое, глаза бегали, будто и впрямь чуял недоброе.

— Владыка Михаил, благословите!

Епископ тяжело вздохнул, перекрестил его нервным жестом.

— Говори, что ль?

— Я вот, так скать, списочек составил. Потерся со служивыми, там-сям покалякал, кто может чего заговорить да вылечить.

Михаил стиснул пальцы, нахмурился.

— И большой список-то?

Ухабов кивнул, достал из-за пазухи потрепанные листки, перевязанные грязной бечевкой. Михаил брезгливо глянул на каракули, покачал головой. Заложил руки за спину, ходить стал по комнате, говорить, будто советуясь с помощником.

— Я, ты знаешь, нетерпим к нарушителям веры. Но вот чего думаю, Иван. Некоторые дела надо воеводе передать, в мирской суд. Потому как — все это от злобности да зависти наговоры могут быть. Люди склонны сводить друг с другом счеты, изветы власти строчить, наговаривать, даже по ничтожным поводам. Что уж говорить про семейные распри, про месть или торговую обиду.

Подъячий кивал, стоя на месте и ловя взгляд епископа.

— Я смекаю, владыка. Тут у меня все-все окрест были собраны. Но вижу, так неладно будет, мудро ты рассудил.

Епископ остановился и хрюкнул, усмехаясь и не зная, гневаться на подобострастие или спустить. Но тут же посерьезнел, подошел к Ухабову ближе.

— А вот ежели ты нашел у кого черные тетрати, или в заговорах есть отречение от веры и от самого Господа Бога, призывание бесов… Или ежели такое служители церквы творят — тут дело иное.

Ухабов понятливо кивнул, отслюнил несколько листов.