Проклятие засечной черты

Глава 3

лето 2024

Заговор от сглаза

Не своими я руками беру, с Господом Богом, с Иисусом Христом, со всеми святыми, помогите, пособите. Избавь, Господи, от старой старицы, от молодой молодицы, от Глаза, от черного, от белого, от голубого, от желтого, серого, женского, от мужского, от девичьего, от ребячьего, от любящего, от дневного. От полуденного, от вечернего, избавь Господи младенца (имя).

Тут тебе не быть червонной крови не пить, желтой кости не точить. С порожденного молитвами, крещеного раба Божьего (имя). Во веки веков. Аминь.

(дать выпить глоток воды тому, с кого снимают порчу,

помочить лоб и волосы 3 раза. Некоторое времяпомолчать, пока высохнет вода).

Записано в с. Титаревка Кантемировского р-на

Воронежской обл. от Рыбалкиной Л.К., 1940 г.р.

Запись Пыльневой С., Романовой Е., Ковалева

В., Авдеева Д.1997г. АКТЛФ.

Дополнено матерью Никиты

На несколько недель Никита выпал из жизни. Даже по заброшкам больше не лазил. Мать, возвращаясь с работы или со своего волонтерства, только диву давалась.

— Сынок, ты что же, заново учиться стал? Все сидишь и сидишь с тетрадками, — поинтересовалась однажды.

Но он только головой помотал и, широко улыбаясь, показал, с какой именно одной-единственной тетрадкой стал проводить столько времени. Он уже привык к ее шершавой обложке, пожелтевшим листам, но до сих пор не мог избавиться от ощущения, будто она шепчет ему что-то на непонятном, древнем языке. Увидел инициалы “А. К.” — явно хозяина тетрадки! “К” — наверное, фамилия. Но поди догадайся, какая из давних ездоцких семейных фамилий скрывается под буквой. Кривцов? Кошкаров? Колесников? Кононов?

Против ожидания, мать увлечению не обрадовалась, хотя, казалось бы — краеведение, фольклористика! Она полистала тетрадь, пробежала глазами некоторые записи, нахмурилась и цокнула языком.

— Не лез бы ты, Никитушка, во что не понимаем!

— Маам! — изумился он. — Ты что, веришь в какое-то чернокнижие?

Она замялась.

— Знаешь, я не верила. Ну, точнее, на много лет забыла, что видела и слышала у нас в селе, да и тут, по соседним. Но это есть, и оно работает. Я ж в городе училась, техникум там, нос задрала, мол, темные мамка и бабка у меня.

Он поднял брови, она замялась и вздохнула, словно не желая вдаваться в подробности.

— Ну расскажи, а, — попросил он.

А сам подхватился и, пока мать не передумала, поставил чайник, достал банку с насыпанной заваркой. Мать любила хороший чай, покупала иногда дорогой, ну как — дорогой, по деньгам, на развес. И часто добавляла в чай то высушенные цветы липы, то листики мяты — посмеивалась над собой же, но говорила, что так привычно, как в детстве. Мол, раньше с фабричным чаем туго было, вот и делали себе “травяной” — заваривали сборную смесь из местных сушеных цветов, ягод и трав. Вот и сейчас она задумчиво достала маленькую баночку из-под оливок, с завинчивающейся крышечкой, и взяла оттуда крошащиеся листья земляники. Бросила в заварочный чайник, оперлась на стол обеими руками, нависла над паром из носика. Покосилась на сына, который приготовился и подпер подбородок рукой.

— Когда я с твоим отцом женихалась, его мать непонятно мне говорила. Мол, глазливый он у нас. Ну, кто там слушает родителей, тем более,такую чушь, когда любовь. И вот поженились мы с ним, а на него периодически налетало.

— Это как?

— Днем ходит, ходит, нормальный человек, здоров. К вечеру — температура 40, лежит пластом, ничего его не берет, не сбивается, как в черноту его засасывает, в беспамятстве. И его мать как чувствовала. Тут же, вечером, звонит — шо там, як там у вас, диты, дела? Она на суржике говорила, смешно. Я плачу, говорю — заболел Миша… А она тут же: ничого не робыти, я буду скорийше.

Мать задумалась, закусила губу.

— Ну, дальше-то?

— И вот приедет, расстелит полотенчик чистый. Спички брала, миску с водой. Меня из комнаты выгоняла. Я потом подслушала. Она три спички жгла, потом их бросала в миску с водой. Бормотала, типа, водой не я умываю, а сама Матерь Божья, тут тебе белой кости не точить, крови красной не лить, раба божия Михаила не губить. Ну, что-то такое, я запомнила, как в рифму. И смотрела, плывут спички или нет. И вот, если плывут, и он зевать начал, Миша, до ломоты прям в челюстях, она молитвы говорит, нашептывает, а он иззевается весь — вот она говорила, сглаз это. А было, говорила — врача вызовите, это хворь с ним приключилась. Вот. И наутро, если отзевается он, она его умоет этой водой, наутро он вставал — как свежий майский лист. Ну будто и не было ничего. Здоровый, бодрый. Вот что это, Никит, не знаю. Но работало.

— Мдааа, — Никита усмехнулся, начал греметь чашками, разливая чай.

— Не веришь? — мать тоже заулыбалась. — Ну, как хочешь. Только я сама видела. И когда бабка умирала, она мне этот заговор наговорила, я записала. Только не помогло.

Никита сжал губы.

— Ну мааа. Отца же 10 лет, как нет.

Она подняла голову, прямо взглянула на сына над чашкой.