Проклятие засечной черты

Глава 4

лето 1672

Приворожить парня

Если иглой малой девица как в шутку молодца поколет до крови да иглу сию в свой дом снесет да под застреху иглу сию приколет произнося: “Как игла при доме, так и ты (имя) при мне. Так тому и бывать!”. И так три раза иглами новыми и молодец при ней весь век ее будет.

В. Гельнов “3000 заговоров черной магии”

Михаил откинулся на стуле, отложил перо, помотал головой. Подул на лист, чтоб чернила высохли поскорее, перечитал писанное с удовольствием : “и стояли бы в церкви Божией смирно меж себя во время божественного пения, со страхом и со всяким благочинием и вниманием. И отцов своих духовных учение слушали бы, и во святый великий пост и в прочие святые посты постились бы все”. Да. Послание все ширится, но не все, далеко не все еще вместил текст наставления и поучения.

Он с силой потер лицо — опять закончил заполночь. Надо растолкать спящего в сенях на сундуке Ларко: пусть стряпчий узвар приготовит, не подумал заранее… А и хорошо — свежий, крепкий будет. Федор-травник обещал волшебный, бодрящий узвар, вот и попробуем.

Горница епископа была небольшая, за день нагревалась, хоть слюдяные окна и закрывали ставнями от солнечных лучей. Только ночью хорошо работалось за столом. Летний зной уходил, сухой запах дощатого пола смешивался с запахами ладана, воска. Свеча отбрасывала неровные тени на стены, за окном, затянутым бычьим пузырем, тихонько шелестели липы во дворе. Михаил привстал, чтобы позвать Ларко, но сам себе помотал головой и сел обратно. Ни к чему бодриться-то. Голова тяжелая, и не только из-за писанины. Не идет из головы эта ведунья Марфа. И узвар не поможет выстроить по линеечке бегущие тараканьим бегом, в разные стороны, мысли. То ли глупа колдунья, то ли умнее всех нас. В глаза смотрит — не боится. Даже не то что не боится, будто ей и в голову не приходит, что перед ней владыко. Как с равным говорит, бесовская гордыня какая-то. Или притворяется? Нет, не притворчивая она… Крестика не заметил он под рубахой, но то запона мешала. В заметках Ухабовских было — не чурается она лоб перекрестить, молитвы тако ж шепчет, как и заговоры при лечении.

Митрополит вспомнил ее незлую усмешку, материнский жест, отряхивавший рукав. За окном зашуршали от ветра липы, и на Михаила словно накатил сладкий медвяный запах. Он передернул плечами, покачал головой. Губы его непроизвольно дрогнули — не то усмешка, не то досада. Не влезает она в его мерки. Люди делятся на грешников, кающихся, гордецов — а она будто стоит в стороне, вне разрядов. Раздражает. Или восхищает?

“А может, и правда чиста? Ведь если б лукавила — судилась бы иначе: слезами, притворной кротостью. А она…”, — подумал владыка, облокотившись на стол и подперев голову над недописанными листами. Невидящим взглядом смотрел на бархатный, фиолетовый цвет южной ночи, качание лип. То ли грезил, то ли с собой разбирался — сам не понял. Вздыхал тихонько, бормотал, словно советовался с кем. Пока не уронил голову на руку, да так и задремал над столом.

А наутро пришла депеша. Ухабов, запыхавшись, втолкнулся в горницу со свертком в руках. Передали курские служилые, что приехали торговать.

— От курского воеводы, владыко! — доложил он, водя пальцем по печати, будто боясь, что та растворится в воздухе.

Михаил развернул депешу, и первое, что бросилось в глаза, — стремительный, почти неистовый почерк Леонтия Неплюева. Курский воевода писал торопливо, сбивчиво, словно слова вырывались у него под гнетом неотложной беды. “Белгородского и обоянского митрополита Михаила благословения прошу… Крымцы не дремлют, — читал Михаил, — щиплют наши войска, пробуют оборону набегами. Но более того беспокоят меня дела ведовские. В селах и посадах шепотом передают, что бабы да мужики, оставив страх Божий, в потёмках сходятся, знахарями называют себя, кореньями и нашептами порчу на скотину и людей наводят. А иные и с лихими духами в сообщение вступили, о чем на допросе с пыткой покаялись. И по розыску самых на то дело пущих колдовок дву баб велеть казнить смертью, а иным, ежели будут, учинить жестокое наказанье, бить кнутом, повеле я по указу из Москвы. Там крепко взялись за скверну и ведовство. Мне то донесли верные люди. Я заране тебе пишу, владыко, чтоб усердие свое ты перед царским двором показал, подготовил громкие дела до того, как царску грамоту к тебе доставят. Засим прошу милости божия и смиренно тваего благословения”. Михаил с тоской поднял глаза. посмотрел в стену, пожевал губами. “И этот туда же”, — подумалось ему. Дальше шли невнятные строчки, будто Неплюев и сам не знал, как объяснить беду, которая надвигалась не только со стороны Дикого поля, но и изнутри — от тех, кого московские дьяки в своих бумагах именовали “нечистью ссыльною”.

Вот оно в чем дело. До того из Москвы-то сюда народу темного понабили, а теперь спохватились, что неладно это. “Сами создали пороховую бочку, а теперь удивляются, что искры летят. Только первые-то мы подорвемся, неровен час”, — он шатром поставил перед собой ладони, постукивал ими, раздумывая. “Еще не всех знахарей я тут навестил. Кого-то надо в жертву принесть, получается? Ох, путаное дело. Не найти никого — расписаться в собственном бессилии, да во лжи, чего доброго!”.

Михаил перечитал депешу еще раз, чувствуя, как в висках нарастает тяжесть, а в душе — глухое раздражение. Он резко свернул бумагу. Остаться в стороне не выйдет. Громкое дело... А значит, допросы, клейма, огонь. И снова кровь, и снова крики. Как там она сказала? Везде огнем пугали…

Ухабов следил глазами за митрополитом, меряющим шагами комнату. Он молитвенно сложил на груди руки, пытаясь поймать взгляд Михаила, но боялся отвлечь нахмуренного владыку от дум. Но тот сам поднял глаза на Ухабова.