Проклятие засечной черты

Глава 5

Лето 2024

Утром Никита подскочил бодрым и вдохновленным. Напевая, сложил легкие инструменты в рюкзак: мастерок, совочек, кисти. Шел быстро, почти бегом, держась за ремни рюкзака, будто тот был не просто ношей, а якорем, сдерживающим его нетерпение. Домики заброшенной деревни стали привычными, когда он их увидел, в груди возникло теплое чувство. На заброшенной тропинке пряно пахли задетые ногами Никиты травы, за спиной остались луговые холмы.

Он добрался до могилы до наступления зноя. Земля вокруг уже подсохла, сухой воздух пах соснами, но от влажных, непросыхающих в темноте иголок исходил тяжеловатый болотный запах.

Вооруженный инструментами, Никита принялся за работу с рвением одержимого. Грунт был плотным, но в одном месте земля пошла мягче — и вот показалась первая находка: осколок стеклянной бусины, черной, с зеленым отливом. Затем — несколько перламутровых обломков. Ракушки, похожие на вчерашнюю находку. Он почти не дышал, расчищая остатки.

Все это было подтверждением догадки: перед ним, возможно, было захоронение стриги-вампира, которого боялись даже после смерти. В XVII веке, да и раньше, таких мертвецов хоронили с особыми мерами предосторожности. Иногда прибивали к земле железными штырями, иногда клали лицом вниз, иногда — как здесь — над шеей мостили серп. Помня о вчерашней царапине, он в перчатках аккуратно провел руками, словно смахивая паутину, по периметру захоронения. и — вот она. Ржавая железная игла! Она была воткнута (или когда-то просто брошена сверху) возле ног. Ну, тут он мог даже не консультироваться с интернетом. Мать рассказывала, что такие наговоры — с иголками — на смерть делаются. Кроме иголки, попалась монетка. Старинный обычай, плата за переход через загробную реку. Но в данном случае — возможно, попытка "успокоить" мертвеца, откупиться от него. И вообще это было типичное захоронение апотропеической магии, отгоняющей злые силы. Очень старые практики. Никита дрожал — от волнения, от солнца, от осознания того, как много здесь совпадений с описанными в фольклоре обрядами. Он сел на корточки. Могила молчала, но воздух был густой, будто пропитанный древним страхом. Он снова сделал фотографии, аккуратно сложил найденное в мешочки с маркировкой. Пока он работал, небо постепенно менялось: из ярко-синего, с пушистыми ватными облачками, стало от жары бледным и полинявшим, в мареве закружились мелкие мошки — к хорошей погоде... Только теперь он почувствовал, как ломит спину, как пальцы устали держать кисть, как глаза слезятся от пыли и усталости.

Он выпрямился, посмотрел на могилу и тихо сказал:

— Прости, если потревожил.

И добавил шепотом:

— Но ты важен. Ты — свидетель.

Сумерки опускались на холмы. Никита шел обратно, измученный, но с горящими глазами, неся в себе открытие — и вопросы, на которые ему еще только предстояло найти ответы.

До свидания с Полиной оставались сутки, и он решил наконец-то выспаться. Но сон не дался. То ли от усталости, то ли от встряски, которую испытали нервы после двухдневных раскопок, тело вздрагивало при малейшем шорохе за окном. Ночью поднялся ветер, и шорох кустов за окном напоминал чей-то шепот. Кондер они с мамой все планировали поставить, да так и не собрались, а с нынешними ценами отложили покупку. И он ворочался на влажной от испарины простыне, с приоткрытым окном, с прорывающимися сквозь антикомариный фумигатор зудящими комарами. Ворочался и видел сны.

И что бы это ни было — предстоящее свидание, или раскопки, все сводилось к заброшенным могилам. Поначалу картинки рябили, превращались в темные пятна, которые оказывались комьями земли. Сырыми, липкими, будто только что вырытыми. Он оказывался на дне, тонул в могиле, но не мог закричать — рот был засыпан землей, она все прибывала, а горло было сжато холодными пальцами. Что-то шевелилось под ним, в глубине, он рвался наверх. И вдруг — оказывался наверху, но в каком-то мягком душащем плотном тумане, из которого в лицо, как в метро, иногда бил поток воздуха от чего-то надвигающегося и огромного.

А по шее, беззащитному животу кто-то проводил мягким пером, отчего волоски на руках становились дыбом, а в паху делалось тяжело и горячо. Но перо становилось все острее, и вот уже из-под него на особенно бледной в темноте коже показывалась полоска крови. Никита открывал пересохший рот, и было непонятно, испытывает он ужас или жаждет еще глубже упасть в кошмар, дойти до его финала, прожить — чтобы избавиться от всех страхов. Что там было, за той будоражащей кровавой чертой? Пустота, удовольствия, сплошной холод смерти?

Он чувствовал, что в этом путешествии он не один — кто-то же водил этим пером в тумане, от кого-то же шел этот запах мокрого леса. Выбираясь на поверхность быстрого сна, Никита пытался ухватить за хвост остатки сновидения, но все рассыпалось, сюжета не было. Была только вытянутая фигура, которая то приближалась, то уплывала из поля зрения, как Крипер в Майнкрафте. Сквозь туман вроде виднелись слипшиеся пряди волос, мутная дыра рта. Две лужицы глаз вспыхивали красным при каждом ее вдохе. Но что в этом было из пережитого игрового опыта, а что — из подсознания? Он видел столько фильмов, игр, обзоров, что формы кошмара становились не персональными, а усредненными, теряли очертания “личного” Никитиного кошмара.