Проклятие засечной черты

Глава 6

Лето 2024

Мама, конечно, сразу все увидела. Только она подумала,что такое радостное, беззащитное лицо сына связано с Полиной. И охнула, когда он помотал головой в ответ на вопрос:

— Я гляжу, твои отношения с Полиной вышли на новый уровень?

— Не. Я вчера с ней не виделся.

Мама что-то промычала, и вопросительно подняла брови. Но он только досадливо дернул плечом, не желая ничего пояснять или рассказывать. Ночью опять мучили кошмары. Темнота казалась мокрой тряпкой, наброшенной на голову: обволакивала лицо, влагой проникая в легкие. Он хотел вдохнуть глубже, но воздух был густым, тяжелым. Вокруг только пустота. И потом — холод. Он чувствовал его во сне, чувствовал ледяные пальцы на своих запястьях. Он дергался, но не мог пошевелиться. Тело было тяжелым, как будто придавленным невидимой плитой. А потом из темноты надвигалось это лицо. Бледное, прозрачное, почти разлагающееся. Черные вены под кожей пульсировали, тонкие трещинки, словно паутина, покрывали щеки. Губы, синеватые и сухие, приоткрылись, и внутри была чернота.

— Ты выбрал не то,— прошелестело в его ухе несуществующим голосом.

Он чувствовал, как его сердце замедляется. Тьма заползла внутрь, холодная, вязкая, как сироп. Она текла по венам, замораживая кровь.Его трясло — то ли от ужаса, то ли от холода. Он знал, что если не проснется сейчас, то уже никогда не сможет. Бледное лицо приблизилось вплотную. Глаза без зрачков,темная пустота, в которой он тонул, сначала чувствуя боль — и вдруг, все сильнее, удовольствие. И желая проснуться, и отгоняя от себя это желание. И потом, серым утром, просыпаясь — и обнаруживая себя в липком поту.

Оставался месяц до осени, до начала работы. Никита строго себе приказал, разобраться с собой до наступления действительно ответственного этапа жизни. Начать с серьезного разговора с Полиной. Вот прямо сегодня.

Вечерний город дышал электричеством. В окнах кафе, мигающих неоновыми вывесками, клубились смех и музыка. Никита стоял перед витриной, где за причудливо освещенным стеклом отражались как будто сразу два лица: его собственное — напряженное, с тенью в уголках губ — и его же, но чужое, чуть размытое, будто из другого времени.

Полина ждала его внутри. Он видел ее сквозь стекло: облегающее черное платье, темные волосы, подчеркнутые маникюром пальцы. Она заметила его и подняла бровь — насмешливый полувопрос: “Ты опять колеблешься?”. Но тут же отвернулась, взяла светящуюся трубку телефона. Он внезапно вспомнил, как там, в заброшке, он был нужен Марине. Не как компания в кафе, не как собеседник, не как символ статуса “у меня есть краш” для подружек. А просто как человек. И Марина не спорила. Никогда не спорила. Ему вдруг захотелось рвануть в ее сторону, в тот дом с покосившимися ставнями, где он мог топать, громко жевать яблоки и громко говорить, и все равно быть встреченным улыбкой. Где его мужественность не нужно было доказывать — она просто была, как данность.

Но тут в кафе Полина, разговаривая по телефону, рассмеялась чему-то, и смех ее прозвучал как щелчок по лбу. Если мыслить архетипами, обе его девушки были “городской” и “деревенской”. Насчет себя Никита иллюзий не питал: он жил в частном доме в селе, ну какой он был, несмотря на образование? Но Полина говорит с ним на одном языке — остром, циничном. Она та, перед которой он иногда чувствует себя мальчишкой, но зато… зато рядом с ней он современный. Ну да, он — “на уровне”.

Никита взялся за холодную ручку двери. “Кто ты?”, — спрашивало отражение в витрине. — “Кем хочешь быть?”. Он знал: сейчас войдёт — и это будет выбор не между двумя девушками, а между двумя версиями самого себя. С Полиной — адаптированный, удобный. Правильный. Работа, девушка, кино по вечерам. Билет в “нормальную” жизнь. А с Мариной… Он и сам не понимал. Не понимал этого желания заботиться, нежданной в себе нежности, ощущения, что он сильнее. Но она такая… наивная! Она слишком простая. Деревенская девочка, без образования, без перспектив, да еще и с травмой. Как такую вывести к знакомым? Ею хвастаться уж точно не выйдет.

Дверь открылась.

— Ты уже три минуты стоишь, будто собрался ограбить это место, — Полина ухмыльнулась, отодвигая ему стул.

Он сел, чувствуя, как в груди что-то отчаянно бьется — не сердце, а что-то другое, темное и живое. “Какой ты хочешь сделать следующий шаг?”. Но он понимал, что уже выбрал. Просто ещё не признался в этом даже себе. Поэтому и сны такие вязкие, беспросветные. Он выбрал — а признаться стыдно. И страшно. Но и тянуть смысла нет. Но он снова ничего не сказал Полине, отложив разговор до следующего свидания.

Хотя столько кофе, как с ней, он никогда не пил, даже во время учебных сессий.

Зато с Мариной было просто. Она не хотела блинов. Не варила кофе. Встречались они вечером, когда спадала жара и солнце. Она объясняла это тем, что не хочет, чтобы в полях ее кто-то заметил, она по-прежнему избегала людей. Они вместе в сумерках ходили к колодцу, который вместе же и расчистили. Он знал наизусть, какая половица в заброшенном доме более надежна, а какая — скрипит сильнее от шагов.

С Мариной было просто, потому что она не требовала от него лишнего — ни слов, ни обещаний, ни объяснений. Ее молчаливое присутствие было таким же естественным, как шелест травы в поле или мягкий свет заката, окрашивающий старые стены в теплые тона. Она не спрашивала, почему он пришел именно сегодня, не ждала от него ни историй о прошлом, ни обещаний будущего.

Они понимали друг друга без лишних жестов, будто давно научились читать между строк. Она просто шла рядом, ее плечо иногда касалось его плеча, а дыхание смешивалось с вечерним ветром. Здесь, в этой тишине, ему не нужно было притворяться или искать правильные слова. Она понимала его, когда они распахивали руки ночному ветру в поле, куда выходили вдвоем. Они вместе слушали сверчков, глядя как на небо вползает круглая золотистая луна. Она не спрашивала, зачем он снова и снова возвращается в этот заброшенный дом, почему бродит по лесу, идет к разрытой могиле, будто ищет что-то давно потерянное. Сама она ни разу не ходила с ним. Когда он заикнулся о своей находке, просто отвела глаза в сторону и помялась: