Проклятие засечной черты

Глава 7

Лето 2024

Обратно домой он тоже бежал — уже под луной, по полю, но не присматриваясь к красоте фиолетового неба с редкими росчерками падающих звезд, а прислушиваясь к далекому буханью арты. И чувствуя распирающий изнутри восторг.

“Особенная, нездешняя”, — думал он, безошибочно выбирая тропинку. Она не понимала своей власти над ним — и это было упоительно, сдаваться в плен, когда тебя никто не держит, не неволит. Когда она касалась его, он чувствовал силу. Ее наивность, ее простые слова, даже ошибки в речи — они делали его главным. “Голодная до тебя”, вспомнил он и счастливо улыбнулся.

А дома его ждала взволнованная, рассерженная мать. И 30 непринятых звонков на телефоне, которые стали поступать, как только он добежал до края Кривого Лога. Он давно не видел мать в таком состоянии: глаза красные, руки трясутся. Она встретила его и даже занесла руку для пощечины, хотя в жизни Никиту не била. Тут же, правда, опустила руку и ударила себя по бедру, чтобы хоть как-то выразить злость.

— Где, где ты шляешься?

Он растерялся: внутри еще бродила тихая, счастливая ночь, а тут внезапно — как удар в грудь. Неожиданно она обмякла, села на стул в кухне и заплакала. Он обомлел от неожиданности, сел рядом с ней на корточки, стал просить прощения, объяснять — про неработающий телефон, что закопался в поле, в лесу. А потом плюнул и признался:

— Я был с девушкой, а там телефон не ловит. Ты же знаешь, как у нас сейчас глушат связь.

Мать всхлипнула, но все-таки оживилась.

— С Полиной?

— Нет… С Мариной.

Она хотела было понасмешничать — мол, какой сын-то у нее оказывается, в девицах, как в репьях. Но глянула в его глаза и оторопела. Такой чистой щенячьей радости она не видела давно, с детства… Поэтому Татьяна взяла себя в руки и строго сказала:

— Ну там девушки или не девушки, а про мать надо помнить. Я и звонила, и к одноклассникам твоим бывшим сходила… Только что в морги еще не звонила, тьфу-тьфу-тьфу.

И суеверно постучала по спинке стула. Он досадливо поморщился.

— Ну что я, маленький?

Счастье потихоньку испарялось, как хлопья мыльной пены в раковине, к которой он по привычке встал помыть руки. Он попытался зацепить хвостик воспоминания (какая белая у нее кожа), но чувство вины вытесняло его, и он замычал от досады. Мать все еще смотрела на него с напряжением, которое невозможно снять ни одним объятием.

— Ладно, ты жив-здоров, и слава богу. Но все равно, Никитушка, ты поосторожнее.

— Ну что, что со мной может случиться? — повысил голос он, и тут же с раскаянием понял — да все, что угодно, от дрона до ракетной опасности, может с ним случиться в этих полях.

А она вздохнула и добавила, постукивая пальцами по телефону на столе, где высветились всплывающие сообщения про него, про Никиту, “абонент снова в сети”.

— У нас в селе… человек пропал. Ты его не знаешь, дед, Семеныч, ко мне ходят в магазин, дочка его досматривает. У него, конечно, Альцгеймер, но — нигде нету, такого не было еще. С утра уже ищут, а следов нету.

Он подошел к матери, виновато посопел носом.

— Мам, больше не буду так поздно, ну, я постараюсь!

Она со вздохом погладила его по руке.

— Ладно, спать давай, у меня смена завтра.

В его сны Марина пришла тоже без звука, как в жизни. Ее пальцы скользнули по его запястьям, бесконечно медленно, будто опасаясь сломать. Забухало в груди сердце, перекликаясь с неожиданными выстрелами, или это показалось во сне? Томительно тянулись мгновения. Он во сне схватил ее, но она вывернулась и оказалась не Мариной и даже не Полиной, а незнакомой белой фигурой, холодной и угрожающей, издевательски смеющейся смехом, похожим на птичий клекот. На белом как мел лице горели круглые черные глаза. Никита во сне заорал — и проснулся. Запястье болело. Он поднес его к глазам — так и есть, синяк. Черт, наверное, саданулся во сне об кровать.

День тоже принес одни расстройства. Пропущенные сообщения от Полины. Пропавшие в селе две домашние собаки. И, если про одну было известно, что она пошатущая — ходила она без привязи, но обычно к дому возвращалась, то вторая пропала прямо с обрывком веревки. Обе собаки были добродушными деревенским увальнями, живодеров вроде раньше поблизости не водилось. Но вместе с коровами, с этим альцгеймерским дедом наводило на неприятные размышления. Тут Никита со свистом выпустил из груди воздух. И похолодел. Он в трусах кинулся к ноуту, сел и лихорадочно открыл одну за одной все ссылки про стригу, все фото, сделанные из книг в библиотеке. Страницы, фото захоронений, блеклые иллюстрации, кривые схемы из краеведческих сборников — все слилось в одну серую кашу.

Но вот, вот они описания, вонзаются в мозг раскаленной иглой. Люди верили, что стрига — бессмертен. Все. Приплыли. Он может проснуться, если его не сожгли или не пронзили сердце колом, ну все, как в легендах. Серп в изголовье, по мнению людей, удерживал стригу на месте: тут тебе и железо, магически чистый металл, и преграда — встающему из могилы отрубает голову автоматически. То есть, те, кто хоронил этого “Никитиного” стригу, не доработали, поленились или побоялись сами пилить голову монстру. Серп прикрепили, как компромисс между жестокостью и предосторожностью. Вроде уложили нечисть — но не до смерти.