Проклятие засечной черты

Глава 8

Лето 1676

От испуга

Ниточкой измерить от макушки до пят, отрезать, завязать в узелочек. Измерить вокруг живота, головки. Все ниточки завязать в узелочек. Скатать клубочек из ниток, хлеба и волос. В веточку осины закласть получившийся клубок и забить клинком. Ставят это на ворота или заносят в дом. Используют и в качестве оберега.

Записано в с. Александровка Россошанского р-на Воронежской обл. от Заярковой Е.Г., 1919 г.р. Запись Егоровой Н., Скомороховой А. 2007г. АКТЛФ

Первое время Марина не до конца понимала, что с ней происходит. В то утро после обращения она решила, что все ей привиделось. Смерть матери в огне, слезы, боль, рвущееся из груди острое, темное — и запах, вкус крови, ветер в лицо! Она пришла в себя в своем доме. Матери не было, но так часто бывало и раньше. Только вот ощущения отличались: обычно она всегда была голодна. А в это утро она проснулась на своем соломенном тюфячке с ощущением набитого живота, он даже на ощупь был круглый! И спалось ей крепко-крепко — без урчания в животе, без окриков, без утреннего материнского тычка…

Ночью вдруг обострялся слух и ощущения, запах крови слышался сильнее запаха цветов. Приходила дрожь в пальцах, грудь жгло, рот наполнялся слюной и все тело требовало — беги. Она думала, что сходит с ума — от потери матери, от страха перед будущим. Но утро приносило другую правду. Она находила возле дома, да и возле своего тюфяка, маленькие, разодранные тела — птицы, зайцы. Она, дрожа, прижимала их к груди, оплакивая и жалея. И вдруг бросала тельце на землю, чувствуя в висках биение крови, острую боль воспоминания: она видит сверху зверька, целит когтями, впивается в него, рвет, рвет мягкое тело. А потом жадно пьет смертный ужас только что живого существа, выплескивающегося вместе с кровью. И Марина не верила, что сделал такое сама. Она, которая не могла видеть, как режут в селе свинью! Которой было жаль выпавшего из дупла бельчонка!

Она пыталась сопротивляться. Закрывала себя в доме, зажимала уши, чтобы не слышать ночных звуков и запахов. Пила тягучий, мерзкий отвар из свиной крови и молотых трав. Но потом утром вспоминала, как вылетела в окно, как оказывалась нагая, сильная и свободная над ночным лесом, как капли чужой жизни капали с ее клюва, клыков. Обнаруживала себя под деревьями в лесу, рядом с разодранными животными, голую, но не замерзшую, а сытую, сонную. Ночью она была другой: голодной, чуждой самой себе. В теле появлялось новое знание: она издалека различала прохожих по запаху, старую кровь от молодой.

По утрам плакала. Лицо жгли слезы стыда, а сердце разрывалось от ужаса, что она больше не человек. Где-то под человеческими чертами лица жила тварь, которая ждала момента, чтобы разжать клыки. Но когда садилось солнце и тьма опускалась на уезд, никакие обещания, данные себе днем, не помогали остановить ночную Марину.
Она росла, а вместе с ней росла и ее жажда. Обычная еда теперь не насыщала. Раньше любила яблоки — в них и теперь ей чудился металлический привкус крови. Она вонзала в яблоко зубы, так, чтобы сок тек по подбородку, и с тоской понимала — нет тепла, нет сытости.

Она перестала притворяться перед собой, что любит и ест человеческую еду. Через силу жевала принесенное митрополитом: пирожки, готовую рыбу. Она знала, какова эта рыба, блеснувшая под луной чешуей и выхваченная из реки, сырая, окровавленная. Что ей квелые, вареные дары! Она не понимала, что с каждым таким шагом все больше отказывается от своей человеческой природы, и преисполнялась тихим торжеством, обманывая своего единственного покровителя.

После первого утра Марина долго держалась за свою привычную жизнь, за ритуалы, привязывающие ее к человеческому существованию. Таскала воду из колодца, развела небольшой огородик за домом. Приветливо здоровалась с теми, кто стоял на площади в тот день и смотрел, как горит заживо ее мать.
Впрочем, в деревне все равно стали шептаться. Про яблочко, которое недалеко падает. Про то, что она странная, а бледная какая — словно из могилы, прямо холодом от нее тянет, как рядом пройдет! Про то, что ведьму сожгли, а жара продолжала убивать нежные посевы, и занемогшая скотина не выздоровела.

Вокруг Марины словно образовалась невидимая, жесткая граница-струна. Женщины у колодца крестились при ее приближении. Все замолкали, боясь перемолвиться с нею словом. Собаки рычали на нее, не приближаясь. Даже дети, забывая свои игры, разбегались к матерям, будто она несла за пазухой смерть. Никто не смотрел ей в глаза: все отводили взгляд, не задерживаясь дольше мгновения. На ее обращение реагировали так недоуменно, будто с ними заговорила стена. За спиной пересказывали с охотой, как трещали бревна сруба, как все увидели в небе огромные крылья, в которые обратился горький черный дым. Словно Марфа была не женщиной, которая помогала им при родах и поила отварами от лихорадки, а зажаренная дичь. И дочь ее — изгой. Чужачка. Невидимка.

Она все чаще после обеда скрывалась в лесу и поле, собирала ягоды, травы. Бездумно сидела под деревьями, шумевшими медленно и тяжело и, казалось, понимавшими ее лучше живых людей. Она не плакала. Плач был для тех, кого могли обнять и утешить. У нее же была только пустота и сжатая пружина внутри: тугое сплетение боли, одиночества, тайны. В этой темноте начало рождаться что-то иное. То, что позже заставило деревню не шептаться, как о ее матери, а кричать. И она подолгу думала над тем последним своим пределом, чертой, которую сама себе назначила и за которую не выходила.

Она уже убивала. Разница лишь в том, кого. Но ночь не терпит слабости, а самый жестокий хищник — это человек. Не ты — так тебя выследят и убьют. Манила не только сладость крови, но и игра, обман. Все считали ее слабой, дочкой ведьмы, плевали на землю, по которой она ходила. Стерлось из памяти людской все хорошее, что делала ее мать. И осталось только гулкое холодной тяжелое слово — “ведьма”. А она была — ведьмино отродье. Отличалась от полнокровных, с тяжелой грудью, толстыми щиколотками, крепких деревенских баб. Чужая, чужая! Не у кого было попросить помощи. Да и кому о таком расскажешь! Митрополиту? Он обещал заботиться, приходил к ней. Но приходил утром, когда она была заторможенной, заспанной. Смотрела на него, по-совиному моргая, не соображала, что он ей талдычит о бессмертной душе. Не понимала, чем душа доносчицы Акульки или самого Михаила лучше, чем ее.