Проклятие засечной черты

Эпилог

Лето 2025

Никита все-таки отрастил себе за год бороду. И обзавелся усталыми, взрослыми морщинками у глаз и возле рта. Мать поражалась, каким взрослым стал ее сын, гордилась им — на работе в школе им довольны, снова стал ездить волонтером на раскопки, на официальные, не как в прошлом году.

Вот только появились странности, конечно, но, слава Богу, ничего особого, а кто нынче без странностей, правда? Ну вот, сын стал веганом. Заявил, что это, может, и не навсегда, он просто попробует, а пока не принимает у него организм мяса… В книжках вечно сидит. Ездит на какие-то конференции странные. Зачем-то сделал себе шрамирование, ну это молодежные дела, она не понимает. Но можно ж было красивое сделать, орнаментом там. А он — обычный шрам на плече, полоску, сделал просто глубже, сильнее, чтобы навсегда, так объяснил. Ну, главное, не пьет, живой-здоровый, чего еще мать может желать?

Глаза вот грустные. Но хорошая девушка это поправит, вот точно. Те, прошлогодние вертихвостки, как-то отвалились. Обе бросили Никиту. Так и не познакомил. Ничего, все еще впереди. Он просто занят своими научными исследованиями! И мать, прикусив губу, жарила оладушки для сына и старалась не напирать. А то помнила она прошлое лето: то ли девки эти Никиту заморочили, то ли какой кризис там у него был. Глаза бешеные, больные, вечно встрепанный, бежит куда-то. Нет. Лучше вот, пусть работает.

Он и работал. Усовершенствовал свой английский, подсел на gpt, познакомился со всякими экстремальщиками и паранормальщиками разной степени вменяемости. Оцифрованные трактаты об упырях сменялись академическими статьями о генетических мутациях, затем — постами в эзотерических или этнографических чатах. Когда ходил к могиле Марины, все смотрел на могучий ствол дуба, искал увиденные ею кабаньи зубы. Но дуб был так огромен и стар, что не углядишь. Но, если зубы были, значит, место было выбрано правильно — у священного дуба языческих времен, в ствол которого во славу Перуна врезали квадратом четыре (или больше) кабаньи челюсти. Археолог Рыбаков писал о такой находке, так что и тут Марина была не блаженной, не глупой или одурманенной, а видела многое яснее самого Никиты…

Отчего она такой стала? Если бы понять первопричину. Рождена она была такой? Или что-то произошло после смерти матери? Какой механизм превращения запустился, какое проклятие? Кто виноват? Надо пробовать все варианты. Но найти правдивые, доказанные заклятия!

Спустя некоторое время понял, что хаотичный поиск приводит его не к тем зацепкам и не тем людям. Декомпозировал задачу, поставил цель, разбил на этапы. Все по-взрослому. Нашел много интересного.
Например, окружное послание ко всем духовным наставникам уезда от митрополита Михаила, который управлял Белгородской епархией двенадцать лет, с 1672 до 1681. Наставлял и обличал: негожими, кроме понятных “безмерного пьянства” и прогулов в церкви, были признаны и мирские игрища (“колыханье на качелях” и кулачные бои), и “накладывание на себя личин и платья скоморошеского, бесчинное скакание и плескание на свадьбах”. Никита цокнул языком — точно, непримиримый, строгий пастырь… Но дальше в наставлении было интереснее: “...и ворожей мужиков и баб к больным и к младенцам в домы к себе не призывали, и на улицах и на полях и на свадьбах богомерзких и скверных песней не пели, и не плясали, и в ладони не били, и всяких бесовских игр послушали”. А кто бы ослушался — на тех надо было “сказки присылать к нам в Белгород, и о том о всем писать именно”.

А еще были послесмертные по Михаилу слова его преемника Авраамия. Мол, был он примером ревностного духовного наставника, важные назидания оставил по себе, но печален, и думы его тяготили, будто познал многие скорби и знал бремя грехов человеческих на своих плечах.

Никита тоже чувствовал вину, вспоминал глаза Марины, когда она пыталась вырваться, расправленные совиные крылья. Она просила свободы, а он упокоил ее. И так и не нашел самое заветное, возвратное, живое слово.

Ему стало трудно общаться с людьми — он был вечно занят, витал мыслями не здесь, а их дела казались такими… не важными, заботы — мелкими, отношения — фальшивыми. Раздражало. А еще поначалу ужасно бесили бабочки. Они стали прилетать к нему в сумерках, летними вечерами. Сразу после… Сначала его злил этот тихий стук маленьких мохнатых тел в окно, трепетанье крылышек возле лампы, возле лица. Стайками они кружились у окон, норовили сесть на тело. Он читал, что бабочки не любят людей, когда садятся на них — это они пьют пот, а точно так же могут утолить жажду и слезами, и кровью… Но со временем понял, что это, когда наконец погуглил и обнаружил, что ночные мотыльки кое-где в южных регионах назывались “штриги” и считались душами ведьм, вылетевшими во сне, ищущих кого-то, кто вспомнит их.

Этим летом бабочки вернулись. Напоминая о том, что он потерял, но и даря надежду. Если он выходил в сумерках из дома, они кружили вокруг, осторожно садились на плечи, на запястья, сложив плащом крылья вокруг чуть горбатой спинки. Он протягивал руки — и крылья дрожали у кончиков пальцев, как будто пытаясь рассказать ему все, что невозможно словами. Его сердце сжималось от воспоминаний: летние вечера, запах луга, скрипучие доски пола. Тихий смех и легкое тело Марины.

— Я найду тебя, — бормотал он, зная, что это слышит не только луг и лес, но и она, где-то там, в своем вечном сне. — Я верну и не отпущу тебя. Мы опять будем вместе.